Великая Северная война - Алексей Геннадьевич Шкваров

сопровождали генеральный обозный Иван Ломиковский, генеральный судья Василий Чуйкевич, генеральный писарь Филипп (Пи-лип) Орлик, генеральные есаулы Михайло Гамалия и Дмитрий Максимович, генеральный бунчужный Федор Мирович, генеральный хорунжий Иван Сулима, миргородский полковник Даниил Апостол, прилуцкий — Дмитрий Горленко, лубенский — Дмитрий Зеленский, компанийские полковники — Гнат (Игнат) Галаган, Андрияш Малама, Юрий Кожуховский, сердюцкий полковник Яков Покатило, писари Яков Гречаний, Михаил Ломиковский, Иван Максимович, племянник Андрей Войнаровский, свояк Константин Мокиевский, канцелярист и другие знатные товарищи. Таким образом, налицо восемь человек высшей старшины, включая гетмана, три полковника гетманских полков{147} (из двадцати), четыре полковника наемных полков{148} (из десяти) и менее 2000 казаков, из которых около тысячи наемников — компанейцев и сердюков.

После Полтавы с Мазепой оставалась половина генеральной старшины, один прилуцкий полковник Д. Горленко, канцеляристы и 500 казаков{149}.

Где же еще несколько десятков тысяч малороссийских казаков? Да и примкнувшая было к Мазепе часть старшины вскоре покинула его. Что остановило старшину и казачество? Ответ современных украинских историков — «батуринская резня». Однако документы петровской эпохи и недавние археологические раскопки в самом Батурине этого не подтверждают. Меншиков в письме Петру I от 24 октября 1708 года, то есть еще за неделю до штурма Батурина, сообщает о том, что ведет переговоры с сердюками, охранявшими резиденцию Мазепы{150}. Меншиков прекрасно понимает, что в условиях измены гетмана и близкого присутствия шведской армии озлоблять местное население массовыми казнями неразумно. В ответном письме Петра от 2 ноября 1708 года, на второй день после взятия Батурина, рекомендуется город сжечь и отступить, так как шведы рядом. Таким образом, выходит, что Батурин был сожжен уже после штурма. Что касается расправ над мирным населением и его поголовного истребления, то этим предположениям противоречит приказ нового гетмана Ивана Скоропадского батуринскому коменданту Даниилу Харевскому от 22 декабря 1708 года, разрешающий жителям вернуться в город и селиться{151}. По переписи 1726 года в Батурине было 560 дворов, что соизмеримо с населением Полтавы{152}. Трудно себе представить столь быстрое возрождение полностью разоренного города, где было уничтожено все мирное население.

В отношении погибших при штурме Батурина сердюков особого сожаления никто не высказывал. Соловьев приводит письмо жителя Стародуба киевскому воеводе князю Баратынскому, где тот сетует, что в сердюках состоят одни лишь «поляки»{153}, набранные за плату Мазепой{154}. Их участь казачеству Левобережной Украины была безразлична.

Безусловно, жертвы среди мирного населения были, как при любых военных действия. Некоторые были арестованы с подозрениями на измену, но впоследствии отпущены, остальные разбежались{155}. Удалось ускользнуть и командовавшему сердюками полковнику Чечелю — он был схвачен позднее, привезен в Глухов и там публично казнен.

Миф о «батуринской резне» родился в универсалах Мазепы, которые тот рассылал по Украине в надежде поднять ее на борьбу с Петром. Поверить в это было легко, ибо разгром недавнего казачьего бунта Булавина на Дону сопровождался массовыми казнями и сожжением городков как царскими властями, так и малороссийскими казаками, отправленными туда по приказу Мазепы. Таким образом, гетманские казаки прекрасно были осведомлены о том, что их ждет в случае бунта или измены, и понимали, что царские солдаты церемониться с ними не будут, а донские казаки не упустят возможности отомстить. С другой стороны, еще до своего перехода на сторону шведов Мазепа постоянно сообщал Петру о волнениях в собственных малороссийских казачьих полках, а также в Запорожье, усиливая в целом тем самым недоверие и подозрительность Петра к казачеству. Украинское казачество становилось фактически заложником в той сложной игре, что была задумана Мазепой.

Недовольство Москвой было в некоторой степени традиционно и оправдано действиями русской администрации, в том числе и военной, не считавшейся с казаками ни на Украине, ни в действующей армии. Царские генералы смотрели на Украину как на часть государства и ничем особенным выделять ее жителей, в том числе и казаков, среди прочих областей России не собирались. В то же время Мазепа, хоть и пытался выглядеть приверженцем московской линии, тайно, на словах, ратовал за независимость Украины и якобы за вольности казачьи. Его богатые пожертвования на православные храмы, его выступления в защиту хиротонии Жабокритского и тем самым оказание поддержки православному населению польских областей Украины должны были уверить всех в этом и укрепить его позиции. Однако взаимоотношения Мазепы с церковью имели и оборотную сторону. В 1689 году в столице, по инициативе прибывшего туда Мазепы, были подписаны Московские статьи, по которым содержание наемных компанейских полков возлагалось и на духовенство, ранее свободное от этого, а кроме того, за казаками закреплялось право проживать на землях, принадлежащих церкви без какого-либо «отягчения»{156}. Подобные меры никак не могли встретить понимание у духовенства Малороссии.

Участие казаков в расправе над своими братьями-донцами, казалось, кровью должно было связать их с Мазепой, а жестокость царских войск демонстрировала то, что будет с ними, если они не поднимутся как один за своим гетманом и за независимость Украины, которую несли якобы шведы. В качестве примера должен был послужить штурм Батурина. Таким образом, по словам Мазепы, у казаков не было иного выхода, как примкнуть к нему. Однако суть определяют не слова, а реальные поступки. Поэтому для казаков вырисовывалась иная картина. Обиды от московских людей украинские казаки связывали или с бессилием гетмана противостоять царским генералам, или с его нежеланием заступиться за своих подчиненных. Участие казаков в братоубийственной войне на Дону также легло на совесть Мазепы. Личное обогащение гетмана, его личная охрана из преданных сердюков-поляков, раздача земель своим приближенным вместе с проживавшими на них как крестьянами, так и казаками любви к нему не добавляли. Его предательство по отношению к своему предшественнику Самойловичу, к казачьему вождю Правобережной Украины Палею, его постоянные жалобы царю и обвинения в адрес Запорожской Сечи также характеризовали гетмана в глазах всего казачества. А кроме того, надо принять во внимание обстоятельства, при которых Мазепа попал к запорожцам, а от них к Самойловичу, и отношения с семейством Кочубей — связь с крестницей, казнь ее отца, выдача ее замуж за Чуйкевича и назначение последнего на должность казненного Кочубея, то есть нарушение самых святых казачьих православных традиций, — все это повлияло важнейшим образом на отношение малороссийского казачества к своему гетману. Переход в униатство львовского епископа Иосифа Шумлянского и несостоявшегося луцкого епископа Дионисия Жабокритского, анафема, которой его предал киевский митрополит вместе с черниговским и переяславским епископами в Глухове{157}, лишь укрепили нежелание Украины пойти за Мазепой.