Паутина - Беки Сейтаков

Ученые пробыли у монтажников до конца второй смены. Неугомонный Евгений Петрович сумел-таки организовать работу по монтажу до прибытия деталей. Бригадир только крякал да смущенно чесал затылок, досадуя, что сам не мог догадаться, а Стрельников подшучивал:

— Вот так-то, молодежь! Рано вы нас, стариков, от дел отстраняете, рано. Плохо вас, видать, в детстве кашей кормили.

Рабочие смеялись, бригадир неопределенно хмыкал, вспоминал, что у него есть срочные дела на другом участке, и торопливо убегал.

Закончив работу, Стрельников предложил Шагельдыеву поехать к нему домой.

— И Джамал пригласим, а? Мы ведь давно уже собирались устроить семейный вечер. Да и мне, честно говоря, надоело сидеть бирюком в своих холостяцких апартаментах. Как ваше высокое мнение по данному предложению?

Шагельдыев сразу помрачнел.

— Не могу, Евгений Петрович.

— Что так? Или боитесь, что скучать придется?

— Мне с вами не скучно, но…

— Тогда в чем же дело? Давайте в машину — и поехали за вашей половиной! Мы сейчас что-нцбудь интересное придумаем. Сверхъестественное, а? Как вы насчет сверхъестественного?

— Я отцу обещал, что заеду к нему сегодня. Ждет, вероятно.

— Ну, если обещали, тогда другой разговор. Стариков надо уважать, они люди обидчивые.

— А вечер мы устроим, Евгений Петрович. Я сам собирался вас к себе пригласить, да все как-то со временем неладно…

— Можно и у вас… Ну, поезжайте. Кланяйтесь отмени Рахману-ага и уважаемой Бибиджан-эдже.

Шагельдыев гнал машину быстро. Красный конец стрелки спидометра с отметки 80 километров подполз к отметке 90, помедлил и пополз дальше, за 100. В полуоткрытом боковом оконце ветер шипел громко, ровно и упруго. Припорошенная пылью полоса гудрона мчалась навстречу бесконечной стремительной лентой. И такой же бесконечной лентой текли в голове Шагельдыева мрачные мысли.

Он сказал Стрельникову неправду: он не обещал отцу приехать. Эта мысль появилась у него совершенно неожиданно. В первую секунду он даже попытался избавиться от нее, но уже в следующую понял, что поедет непременно. Именно к отцу. Дальше так продолжаться не может. Отец умный человек. Он посоветует, как быть, что делать, чтобы наладилась жизнь, которая с каждым днем становится все больше и больше невыносимой. Не могут два чужих человека жить под одной крышей, а они с Джамал стали хуже чужих.

Не успел Шагельдыев остановить машину у дома отца, как на пороге появился улыбающийся Рахман-ага.

— Правду говорят, что хороший джигит всегда к плову поспеет! Заходи, сынок.

Бибиджан тоже обрадовалась приезду сына, засуетилась, не зная, где его посадить, чем угостить. Шагельдыеву совсем не хотелось есть, но зная, что отказом он очень огорчит родителей, принялся за чай, надеясь, что придет аппетит.

— Правильно, сынок, — одобрил Рахман-ага. — Чай с дороги всегда полезен. И перед обедом тоже надо пить чай, чтобы желудок был готов к приему пищи. Если сразу приступишь к еде, много никогда не съешь, а после чая целый котел плова может показаться маленькой миской.

Шагельдыев хмуро улыбнулся.

— Верно говорю, сынок, — Рахман-ага налил чаю и себе, аккуратно прикрыл чайник концом полотенца: чтобы не остывал. — У любого чабана спроси, все тебе одно и то же скажут. А ты — молодец: в городе живешь, а наши обычаи не забываешь. Зачем их забывать, если они правильные?

После обеда Шагельдыев сказал:

— Папа и ты, мама, я к вам с важным делом приехал… Плохо у меня в семье, очень плохо. Если есть какие советы у вас, советуйте. Я уже больше не могу выносить такую жизнь. Помогите мне. Я потерял конец клубка и не знаю, как распутывать то, что запуталось.

Рахман-ага поставил пиалу, внимательно посмотрел на сына.

— Я вижу сам, что у вас неладно. Особенно, когда последний раз гостил, почувствовал это. Но не стал спрашивать, подумал: сам скажешь… Из-за какого-нибудь важного вопроса поссорились?

Бибиджан, вздохнув, подсела ближе.

— Ты говори, сынок, правду, не скрывай ничего. С тех пор, как отец рассказал мне про это, я покой совсем потеряла. Поругались? Из-за чего поругались?

— Не ругались мы, мама. Ты сама знаешь, что я противник всяких ссор в доме. Если ссориться, то лучше вообще не жить вместе.

— Что же между вами произошло?

— Ничего не произошло.

— А почему такие отношения стали?

— Откуда я знаю!

— Ты скрываешь что-то, сынок.

— Ничего я не скрываю, мама. Мне нечего скрывать.

— Может быть, она жалеет, что переехала в Нурану? — предположил Рахман-ага.

— Может, по Розе соскучилась? — поддержала мужа Бибиджан.

— Нет, — сказал Шагельдыев, — не в переезде дело.

— В чем же тогда?

— Сам не понимаю. Голова от мыслей раскалывается, но ничего определенного предположить не могу. Иногда вообще всякая ерунда чудится, кажется, что полюбила она другого, поэтому так изменилась. Но ведь я ее хорошо знаю! Она скорее умрет, чем решится на такое.

— Сердцу, сынок, не прикажешь, — вздохнула Бибиджан.

— Ты помолчи со своим сердцем! — сердито оборвал жену Рахман-ага. — Может, ты обидел ее чем, Нурягды?

— Сам думал об этом, папа. Только опять ничего не получается: не обижал, не собирался обижать и не обижу. Разве что кто-то другой обидел. Но у нас с ней друг от друга никаких секретов не было, абсолютно все один другому доверяли. Почему же она на этот раз не могла мне о своих затруднениях рассказать? Нет, здесь дело в чем-то другом…

— А как ты с ней говорил, сынок? Серьезно говорил? Строго говорил?

— Ты только и знаешь, что строго говорить! — проворчала Бибиджан, поглаживая сына по плечу. — Вон Амандурды…

— Помолчи, жена! — прикрикнул Рахман-ага. — Тут мужской разговор, женщинам вмешиваться нечего!

— Как это нечего! Разве он не мой сын? Разве мне все равно, как он живет?

— Не надо ссориться, — попросил Шагельдыев. — Мне одинаково дороги и твои советы, папа, и твои, мама… А с Джамал, отец, я по-разному разговаривал. Ничего определенного она не говорит. Иногда на головную боль ссылается, иногда просто промолчит и в другую комнату уходит. Самое плохое, что она очень сильно переживает что-то… Часто на глазах слезы вижу. Стонет во сне, слова непонятные выкрикивает. Иногда на меня с такой тоской смотрит, что у меня сердце переворачивается. Вроде жалеет она меня, а почему жалеет, не понимаю.

— Вай, сынок! — испуганно воскликнула Бибиджан. — Уж не расставляют ли западню твои враги?

— Какие у меня враги! — усмехнулся Шагельдыев. — В институте одни друзья. На строительстве — тоже. А больше я нигде не бываю. Да и плохого я людям не делал, — откуда врагам быть?

— Может, чужой кто-нибудь?

— Чужих у нас нет. А если бы даже и пришел, то с какой стати ему против меня что-то затевать?