Паутина - Беки Сейтаков

— Разные люди бывают на свете, Нурягды-джан.

— Вот что жена! — решительно сказал Рахман-ага. — Поезжай за невесткой и немедленно вези ее сюда!

— Куда это я на ночь глядя поеду? — изумилась Бибиджан. — Ты что, отец! Да и ехать мне не на чем, уже не найдешь попутную машину.

— А свою ты разучилась водить?

— Ты знаешь, не люблю я этого. Да еще ночью.

— Я тебя довезу, мама, — сказал Шагельдыев, — а обратно Джамал поведет машину… Может быть, отец и добьется от нее что-либо.

— Вези, вези! Я с ней по-своему поговорю. Невестка — хорошая невестка. Надо помочь ей, узнать, что у нее за болезнь и какими лекарствами ее лечить надо.

— Ты только не обижай ее, папа.

— Не беспокойся, не обижу. Все, сынок, выправится, все будет хорошо. В нашем роду не может быть плохого.

— От Амандурды нет писем?

— Нет.

— Он сам… — начала было Бибиджан, но Рахман-ага грозно повел в ее сторону нахмуренными бровями, и она запнулась. — Ай, пойду собираться, чтобы не задерживаться.

— Вот-вот, — одобрил Рахман-ага, — наконец-то умное слово слышу.

Через несколько минут мать с сыном уехали, а Рахман-ага начал поливать молоденькие деревца, посаженные вокруг дома. Нагревшийся за день песок начал остывать, привядшие листики расправлялись под живительной струей воды. А вдали, там, где бродили по до-рогам светлячки автомобильных фар, вдруг вспыхнула целая лента искорок.

Это была Нурана. Пустыня зажигала свои огни.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Черные мысли Джамал. Неудавшаяся миссия Рахмана-ага. Гуллер хочет лететь на Луну, обещая перевоспитать Амандурды.

Молодая, цветущая женщина, вызывавшая восхищение у каждого, кто бросал на нее взгляд, бледнела и никла день ото дня, словно роза, корень которой поврежден. После той ужасной встречи в парке, одно воспоминание о которой даже сейчас бросало ее в дрожь, она потеряла голову. Иногда ей казалось, что там, с ней, были не люди, а злые серые пауки, они оплели своей липкой паутиной, сделали из нее какой-то бесформенный, безобразный кокон, который еле-еле ворочается и почти не может дышать в паутинном чехле.

Шли дни и ночи, шли часы, минуты, секунды — и каждая из них была страшнее другой, потому что каждая таила в себе угрозу, каждая могла стать последней. Джамал думала: «Вот сейчас пойду и все расскажу Нурягды. Я попрошу у него прощения. Я поклянусь, чтобы он поверил; я сделаю все, что угодно, все, что он потребует. Он человек умный, у него светлая голова и доброе сердце, он простит меня, он поверит моим словам». Она решительно вставала с места, но каждый последующий ее шаг был более нерешительным, чем предыдущий, каждую последующую секунду память услужливо рисовала все более и более страшные картины. А в ушах все явственнее начинал звучать голос. Голос, в котором не было ничего человеческого, который звучал мертво и бесстрастно, как голос робота, которого она видела на промышленной выставке. Только на этот раз робот говорил не простые человеческие фразы, а слова исполненные кошмарного смысла: «В течение одного только часа ты останешься без родных… Муж посадит на твоей могиле колючки… Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя, потому что это не его дочь… Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты…»

Джамал холодела от ужаса, бросалась в постель и кусала подушку, чтобы не закричать. Ее душило все: платье — она яростно срывала его с себя; часы на руке — она швыряла их на ковер; потолок над головой — его невозможно было ни поднять, ни разбить… Она глотала бессильные злые слезы и спрашивала себя, сколько времени может продолжаться весь этот кошмар, сколько времени она будет обходить мужа и трепетать от случайных шагов, от телефонных звонков, от оклика товарища по работе, от всего, всего, всего… Сколько?!

Она боялась выдать себя неосторожным словом и потому всегда мучительно думала, прежде чем ответить на самый безобидный вопрос Нурягды. Она боялась его вопросов, один из которых когда-то придавит ее, как каменная глыба, — и раздавит. Поэтому она старалась попозже приходить домой. Она засиживалась на работе, ходила по различным организациям, проводила вечера и встречи — благо работы было в самом деле очень много. Но все работы имеют свой конец, и Джамал шла домой. Надо было встречать вопросительные взгляды мужа, садиться с ним за стол, судорожно глотать застревающую в горле пищу, пить чай. И не было ни матери, ни Розы, которые помогли бы отвлечь внимание. А впрочем, может быть, и лучше, что их не было здесь…

Почему она не могла рассказать все Нурягды и выплакаться на его груди? Может быть, этому мешала любовь, боязнь причинить любимому человеку тяжелую душевную травму? Иногда ей казалось, что она ненавидит мужа. Кто ему дал право судить так, как он хочет, а не так, как есть на самом деле? Почему он не может разделить с женой ее непосильный груз, заставляя ее тащить все на себе? Еще не судил — она просто боялась его суда! Но ведь он-то не знал, какой груз с ней делить и как его делить!..

Занятая своими безрадостными мыслями, Джамал сидела одна в полутемной комнате, когда щелкнул замок входной двери. Сердце екнуло, она взялась рукой за горло — дверь открыть мог только Нурягды, но шаги были не его, чужие шаги… в то же время по-хозяйски уверенные.

Кто-то включил в коридоре свет, в желтом квадрате двери появилась женская фигура, напряженно всматривающаяся в полутьму комнаты.

— Вий, дочка, солнце село, темнота наступила, а ты без огня сидишь! Разве трудно лампу зажечь? В темноте всегда нехорошие мысли приходят и недобрые дела совершаются тоже в темноте. Где тут у вас выключатель?

— Это вы, мама! — о облегчением сказала Джамал и поднялась навстречу свекрови.

— Я и есть. Не ждала так поздно?

Почему же… Я вам всегда рада.

— А ты такая грустная? Со здоровьем неважно? Голова болит?

— Голова, — сказала Джамал, чувствуя, что краснеет. — Вы садитесь… Я сейчас быстро чайник поставлю.

Сиди пока! Не надо чаю. Я за тобой приехала.

— За мной?.. — У Джамал снова прыгнуло сердце.

— Ну да. Отец послал, зовет тебя в гости. К нам Нурягды заезжал, говорит, на работе задержится. Отец тогда и говорит, мол, чтобы невестка не скучала одна, вези ее к нам. Хочу, мол, с ней чайку попить, а потом сам отвезу ее назад, если Нурягды к тому времени не заедет. Вставай, поехали!..