Паутина - Беки Сейтаков

не раз говорил о том, что за Амандурды надо взяться всерьез. Поэтому Джамал, приблизительно догадываясь, о чем мог говорить с сыном старый Рахман-ага, сочла за лучшее не продолжать разговор на эту тему.

— Я у тебя позабыла спросить: ты у наших не был? Как там мама поживает? Роза не шалит ли?

— Времени не было! — буркнул Амандурды.

— Времени! — рассердилась Джамал. — Родственных чувств у тебя нет, а не времени! Борода уже на подбородке пробивается, а ты все отшельником живешь, шалопаем безродным. Совесть у тебя есть или нету?

Амандурды встал, сунул руки в карманы.

— Это все, что ты хотела сказать?

Нет, он в самом деле сильно изменился к худшему, подумала Джамал. Раньше он был более сдержанным даже с Нурягды, а ей никогда не дерзил. Словно подменили мальчишку.

— Не все, — сказала она. — Сядь и держи себя прилично.

Не вынимая рук из карманов, Амандурды пошел к двери.

— Вернись немедленно! — закричала Джамал. — Иначе я в милицию позвоню!

Уже взявшийся за ручку двери Амандурды остановился, удивленно присвистнув, оглянулся.

— Это с какой стати в милицию? Преступник я, что ли?

Дрожащими руками расплескивая воду из графина, Джамал налила полстакана, выпила.

— Иди сюда, Амандурды… Сядь, поговорим.

— Пожалуйста. Я не против, чтобы поговорить.

— Ты дружишь с нехорошими людьми, — сказала Джамал, положив ему руку на плечо. — Ты приносишь огорчения и отцу, и братьям. Все люди где-нибудь работают или учатся. А ты? Как закончил школу, так и болтаешься без дела. Ты хоть бы фамилию свою уважал! Неизвестно, как ты живешь, какими делами занимаешься…

Губы Амандурды задрожали, он грубо стряхнул с плеча руку невестки.

— Вы только и знаете, что клевещете на меня! Что я делаю? Ворую? Я живу как умею. Сам знаю, с кем мне ходить! Не маленький! Чем тебе не нравится этот человек? Он работает в институте Нурягды, все хозяйственные дела института в его ведении. Нурягды ему доверяет. Почему я должен сторониться его? Потому, что он не понравился жене моего брата?

— Это плохой человек, Амандурды, поверь мне! Он научит тебя плохому…

— Он хороший человек! — упрямо сказал Амандурды. — И ничему он меня не учит. Когда узнал, что я нигде не работаю, предложил поехать с ним в пески змей ловить. Разве это плохо?

— Зачем ему змеи?

— Он их изучает. Хочет знать, какие породы водятся в пустыне.

— Странно!

— Ничего странного нет. Я, например, встречал паренька, который по старым колодцам лазил. Спрашиваю: «Что ты там ищешь?» А он говорит: «Ничего не ищу. Просто интересно». Вот и я хочу жить, как мне интересно, а не кому-нибудь. И пугать меня милицией нечего! Мы тоже как-нибудь Конституцию изучали, пятерку по ней имеем! А будете приставать ко мне, уеду — и следа не сыщете.

Может быть, мы в самом деле слишком строги к нему, подумала Джамал, когда за Амандурды захлопнулась дверь. Пусть ловит своих змей и сусликов, пусть лазает по старым колодцам. В конце концов когда-нибудь остепенится, все мы были молодыми. Вот только с Искандеровым… Что хочет от мальчика этот проходимец? Или просто старается показаться хорошим перед Нурягды?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Нурягды переживает перемену в Джамал. Строительная площадка. Разговор о будущем города. Сын просит помощи у отца.

К строительству, которое располагалось на довольно значительном расстоянии от Нураны, вела асфальтированная дорога, вьющаяся между песчаными барханами. Иногда шоколадная «Волга» начальника строительства приходила на стартовую площадку еще затемно. Иногда встающее солнце, беззвучно взрываясь на ее лобовом стекле, посылало в пески ослепительные зайчики, и чабаны долго провожали машину глазами, думая, что скоро уже запретят здесь пасти овец, потому что отсюда полетит в небо, на Луну большая ракета с людьми. Чабаны отыскивали глазами молочно-белую утреннюю Луну, качали лохматыми тельпеками и снова обращали взгляд к земле — она была ближе, понятнее и дороже.

Воздух по утрам был особенно чист и вкусен. Его хотелось не вдыхать, а зачерпывать большой пиалой и пить, пить не отрываясь, жадными глотками. Темные пески, на которых словно кто-то рассыпал золотую пыль, тянулись вдаль, к ровным квадратам посевов. Далеким блеянием овечьих отар встречали барханы раннее утро, в высоком стеклянном небе звенели жаворонки.

Как давно Шагельдыев не любовался всем этим! Слишком много было работы. Она забирала все мысли и чувства, всю энергию. Но когда рабочий день кончался, а кончался он всегда как-то неожиданно, на плечи Шагельдыева наваливалась незримая тяжесть и гнула к земле. Так, однажды в детстве он подлез под ложащегося верблюда, чтобы доказать приятелям, насколько он силен, и с тех пор навсегда запомнил мягкую, но страшную в своей неудержимости тяжесть.

Куда ушли безмятежные дни счастья и покоя? Первая встреча в университетском парке… Первый поцелуй и смех студентов, которых хотелось догнать и поговорить по-свойски. Потом Москва. Прогулки на Ленинские горы и пикники в лесу. Большой театр, экскурсия на вертолете над ночной Москвой. Праздничный той по случаю рождения Розы и поздравления друзей. Шумные веселые вечера, разговоры о будущем у домашнего стола.

Казалось, жизнь налажена, как хороший часовой механизм, и будет работать без перебоев много-много лет. Где сейчас все эти радости? Может быть, они просто приснились? В часовом механизме испортилось какое-то колесико, механизм разладился.

До переезда в Нурану он думал, что перемена обстановки и новая работа вернут прежнюю Джамал. Напрасно думал! Все осталось без изменений, Джамал ушла в себя, как черепаха в панцирь, и не хочет вылезти на свет. Иногда ему кажется, что Джамал боится прямо посмотреть ему в глаза.

Что с ней произошло в тот день, когда он был у заболевшей матери? Она провожала его радостная, несмотря на неожиданное несчастье, полная жизни и надежд. Встретила его совсем другая женщина — притихшая, подавленная. Сначала он подумал, что на нее подействовала болезнь свекрови. Через несколько дней понял, что причина в другом. В чем?

Раньше она делилась всеми своими заботами. Теперь молчит, как в рот воды набрала. Раньше хохотала по всякому поводу, при любой возможности старалась обнять его. Теперь улыбается редко, словно по принуждению, на вопросы отвечает односложно, ничем не интересуется. И невозможно понять, что же надо сделать, чтобы она стала прежней. А может быть, уже поздно, уже вообще ничего нельзя сделать?

….На строительной площадке Шагельдыева встретил Евгений Петрович Стрельников. Этот коренастый шестидесятилетний академик с высоким лбом Сократа и детской улыбкой, постоянно прячущейся в густых удивительно черных усах, был одним из зачинателей строительства в пустыне.

— Здрасьте, Нурягды Рахманович! — приветствовал он Шагельдыева. — Полагаете, батенька, что раньше