Паутина - Беки Сейтаков

Но как он может понять? Ведь он совершенно ничего не знает. Он очень старается узнать, а как это сделать, если я не могу ему помочь? Я очень хочу помочь — и не могу.

Неужели кто-нибудь из людей испытывал то, что испытываю я?

Я лишила своего милого всех радостей семейной жизни. Вот сейчас подходит время, когда он, оставив за порогом все свои заботы и невзгоды, должен ощутить внимание, любовь и ласку! Ласку!.. Я уже забыла прикосновение его рук, для него постылой стала моя любовь, потому что любовь без радости — не любовь. А где мне взять радость, когда я живу одним страхом?

Я не испугалась бы ничего. Я пошла бы на любые муки — на физические муки, — чтобы вернуть все милое прошлое. Но я не могу представить себе, что будет, когда он все узнает, когда он увидит. А та проклятая обязательно покажет ему все и расскажет такие подробности, что…

Я могу твердить тысячу раз, что я невиновна, я могу клясться всеми самыми страшными клятвами. Но как он поверит ушам, если перед его глазами будет совсем иное? Человек больше верит глазам. Боже мой, какие ужасы они еще вынашивают в своих черных душах? Что еще они собираются предложить мне?..

Любимый мой, помоги мне! Возьми мое сердце в свои руки, раскрой его, посмотри, что там внутри, и ты поймешь мое положение, ты поверишь мне и простишь меня…

Что мне делать? Я похожа на мышь, которая смотрит в рот змее и сама ползет… Нет сил для сопротивления. Если я хоть что-нибудь сделаю не так, они сразу сделают то, что обещали. Смотрите, мол, люди Нураны, на своего председателя горисполкома! Смотрите на человека, которому вы доверяете! Смотри, товарищ Шагельдыев, на что способна твоя любимая жена, которой ты веришь и которую любишь!..

Все можно понять. Когда хорошенько подумаешь, понять можно все. Но на это нужно время. Нужно время, чтобы подумать. А в тот, в первый, момент…

«Муж посадит на твоей могиле колючки… Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты…» Вот так она говорила, говорила металлическим, лишенным интонаций голосом. И она добьется, чтобы это было именно так.

Что мне делать? Боже мой, что мне делать?!

Может быть пойти к соседу Ханмамедову, который работает в аптеке, и попросить несколько порошков морфия, сославшись на бессонницу? А потом уснуть и навсегда уйти от этого кошмара… Или взять пистолет Нурягды и выстрелить в самое сердце, чтобы убить в нем серую гадину, которая свила там гнездо? Убить ее, сжечь!.. Мое сердце и сейчас уже горит… Я чувствую огонь, слышу чад…»

Запах гари явственно полз по комнате.

Джамал вскочила, хватаясь за грудь, глядя вокруг испуганными глазами. Но это горело не ее сердце, это просто чадило мясо, забытое на газовой плите.

Погасив плиту, Джамал раскрыла окна и двери. Жирный черный дым выходил медленно, словно нехотя. Молодая женщина торопливо вычистила сковородку, приготовила новое мясо, убрала в кухне. Она охотно отдавала себя домашним заботам — за ними не так остро и тоскливо чувствовалась безвыходность положения.

Вероятно, от чада, а может быть, от дум неожиданно и сильно разболелась голова. Джамал сжала виски ладонями, несколько минут постояла с закрытыми глазами и пошла искать пирамидон.

Зазвонил телефон. Она подняла трубку.

— Ты уже дома? Я тоже заканчиваю работу и сейчас приеду, — сказала трубка голосом Нурягды.

— Приходи, — ответила Джамал, не вдумываясь в смысл слов. И вдруг остановилась. Что произошло? Почему Нурягды предупредил ее о своем возвращении? Этого не было уже давно. Может, он придет с кем-нибудь? Или что-нибудь узнал? У него и голос как будто звучал необычно, не так как всегда. Может быть, ему уже все известно, и он сейчас бросит ей в лицо страшные слова. А то и просто убьет ее. Что ж, это тоже выход из положения. Не о нем ли она только что думала? Легче умереть сразу, чем умирать медленно — бесконечное число дней, бесконечное число секунд…

Она остановилась у домашней аптечки и, открыв дверку, долго не могла сообразить, что же ей нужно. Потом вспомнила: пирамидон. Пирамидон? Зачем? От головной боли? Но голова уже не болела…

Зачем же все-таки позвонил Нурягды?

А Шагельдыев и сам не знал, зачем он позвонил. Просто вдруг стало тоскливо до невозможности, захотелось послать все к чертовой матери и сказать Джамал: «Родная моя, давай забудем обо всех невзгодах. Все они, вместе взятые, не стоят одной минуты наших переживаний. Давай подумаем о нашей любви — она, бедная, хиреет и чахнем, как заброшенное, неполиваемое деревцо. Давай поговорим о наших насущных делах — мы так давно уже не советовались с тобой и не делились впечатлениями от прожитого дня. Давай бросим недоваренный обед, сядем в машину и помчимся в пустыню, туда, где как мрачные стражи безмолвия еще громоздятся барханы. Мы скажем им «здравствуйте», побродим между ними, заберемся на верхушку самого высокого из них и полюбуемся золотыми огнями Нураны.

Подчиняясь бессознательному порыву, Шагельдыев набрал номер своего домашнего телефона, но, услышав глухой и далекий голос жены, сказал совсем не то, что думал. И все-таки искорка надежды не гасла. Может быть, все уже изменилось и его встретит прежняя Джамал? А все, что было, покажется просто-напросто неприятным сном?

Он осторожно взялся за ручку двери, уже почти улыбаясь, вошел в комнату. Но встречной улыбки не было. Его не окликнули, не сказали, чтобы он шел мыть руки, потому что обед давно готов и ждет его на столе. Он удовольствовался бы даже этими немудрыми словами, с него было бы достаточно только их. Но их никто не произнес. Сквозь открытую дверь кухни была видна Джамал, склонившаяся у стола. Она не повернула голову, чтобы посмотреть кто пришел. В комнате чувствовался раздражающий запах гари.

Он сердито швырнул ключи на стол.

Жалобно звякнул и брызнул осколками хрустальный кувшин с водой. Но даже это не вывело Джамал из ее странного оцепенения. Она спокойно подошла к столу, завернула края скатерти, чтобы не обронить осколков на пол. Сухим концом скатерти вытерла крышку стола и пошла на кухню.

— Ключи! — сдавленным голосом сказал Шагельдыев. — Ключи выбросишь!

Она как будто не слышала. Тогда, теряя над собой контроль, он закричал так, как