Паутина - Беки Сейтаков

Может быть, сказать, что в первую экспедицию экипаж подбирается очень строго? Сказать, что ни возраст, ни уровень знаний не дают ей возможности полететь в составе первого экипажа? А здоровье? Что же здоровье… Его одного мало, нужна еще специальная подготовка. И люди уже готовятся. Исключение сделали только для него, потому что он слишком занят на строительстве, да и то исключение временное: за два месяца до полета придется и ему пройти спецподготовку…

— Вот что, Гуля, — сказал Шагельдыев, — я не знаю…

Понимаешь, здесь очень сложное дело… Но я тебе обещаю, что ты будешь на Луне. Во всем, что будет зависеть от меня лично, обещаю тебе свое полное содействие.

— Ой, спасибо вам, Нурягды Рахманович!..

Ну, благодарить еще рано… Это — дело будущего. В общем, давай пока заниматься земными делами. Ты не забыла моих поручений?

— Что вы, Нурягды Рахманович!

— Тогда иди и выполняй их. Я слышу, что наши сотрудники уже начали собираться.

— А ваша просьба?

— Какая просьба?

— Или вы просто пошутили?

— Я? Ах, да… Тут, понимаешь, Гуля, такое деликатное дело… Просто даже не знаю, как тебе и сказать.

— Да вы не стесняйтесь, говорите, Нурягды Рахманович, — сказала Гуллер и, не сдержавшись, потихоньку прыснула в кулак.

— Понимаешь, есть у меня один неплохой человек, но он немножко шалопай. Кончил среднюю школу и до сих пор нигде не работает и не учится. Надо бы его как-то на ум-разум наставить…

— Этот человек ваш брат, да? Его зовут… Амандурды?

— А ты-то откуда его знаешь? — удивился Шагельдыев и даже привстал со стула.

Гуллер зарделась и потупилась.

— Я всю вашу семью знаю, Нурягды Рахманович… Розу-джан знаю. Она пока в Карайске живет. И папу вашего знаю. Они с моим папой дружили, спорили…

— Так-так! Ну, а Амандурды ты откуда знаешь?

Гуллер смущенно молчала.

— Ты знакома с ним?

— Да… Немножко…

— Так-так, — повторил Шагельдыев и посмотрел на девушку совсем иными глазами. — Немножко, значит… Да, я его имел в виду. Он большой безобразник.

— Неправда! — неожиданно горячо заступилась Гуллер. — Он очень скромный маль… очень скромный юноша! Вежливый такой и предупредительный. Правда, он вспыльчивый немножко и самолюбивый, но не безобразник… Он мечтает о больших подвигах, хочет сделать что-нибудь очень полезное для людей…

— Вот как! — с интересом сказал Шагельдыев. — Оказывается, ты моего любезного братишку знаешь лучше, чем я?

Щеки Гуллер стали совсем пунцовыми и даже шея порозовела. Она повела плечами и сделала движение, словно собиралась выбежать из кабинета директора института.

— Ну, ничего. Это даже хорошо, что вы знакомы, это намного упрощает мою миссию… Я хотел попросить тебя, чтобы ты как-нибудь серьезно поговорила с ним.

— А мы часто говорим на серьезные темы, — сказала девушка, не замечая, что выдает себя с головой.

— Тем лучше, — Шагельдыев спрятал улыбку. — Но ты поговори с ним еще разок. Самым серьезным образом поговори. Мечты мечтами, а надо дело делать, на одних мечтах далеко не улетишь. Пусть он как следует подумает, чего он хочет, а ты потом мне передашь. Мы его вместе и определим. Идет?

— Хорошо, Нурягды Рахманович. Я сделаю, что вы просите. Я постараюсь, чтобы он ликвидировал все свои недостатки.

— Верное слово?

— Верное слово!

— Тогда по рукам?

— Хорошо.

Гуллер протянула ему маленькую, но крепкую руку, Шагельдыев задержал ее в своей.

— Считаем заговор состоявшимся. Но — чтобы не проговориться? А то ведь этот скромный юноша обязательно на рожон полезет, если догадается, что мы против него союз заключили.

— Мы за него, а не против, — поправила Гуллер.

Шагельдыев откровенно засмеялся.

— Юность, юность… Всюду вам нужна категоричность, над всеми «и» хотите поставить точки… Спортом занимаешься?

Гуллер с осторожной настойчивостью освободила свою руку, провела пальцами по ладошке.

— Немного… Это у меня от домашней работы такая грубая ладонь… Никак не оттираются мозоли.

— У тебя прекрасная ладонь, девочка, — сердечно и грустно сказал Шагельдыев. — Ты даже сама не знаешь, какая у тебя прекрасная ладонь и какое сердце…

…Как у Джамал, думал он, нажимая педаль газа так, словно старался догнать скачущего на радиаторе машины оленя. Как у Джамал… Она тоже не чуралась никакой работы и тоже огорчалась, что руки ее не так нежны, как ей хотелось бы. А у нее были очень нежные руки… Почему, собственно, были? Разве они не остались и сейчас такими же нежными? Нет, сейчас это совсем другие руки, хотя кожа на них мягче и ароматнее, чем у той девочки, с которой он целовался в старом парке. Совсем другие руки… Кто подменил их, кто забрал из них всю нежность и все тепло?..

Шагельдыев до вечера возился с аппаратами.

Наступило время возвращаться домой, и Шагельдыевым снова овладели неприятные мысли. Домой… Надо ли? Есть ли он, этот дом? Снова прячущиеся взгляды, односложные ответы, недомолвки. Разве много надо человеку? Совсем немного. Вот приехать бы сейчас домой, встретить радостную улыбку на лице жены, весело, с шутками пообедать, как это бывало прежде, и, кажется, больше ничего не надо. Но этого ничего нет. Либо надо все возвращать в прежнюю колею, либо ломать до конца.

А сейчас куда? Может, взять Гулю и покатать ее по барханам? Нет, не годится. Да и Гуля уже давно дома, занимается своим хозяйством, готовится лететь на Луну… Скорей бы уж полет, что ли! Может, тогда нервная встряска поможет обрести себя…

Шагельдыев остановил машину возле института и прошел к себе. На столе двумя аккуратными стопками лежали письма — одна стопка распечатанных, вторая — нераспечатанных. Рядом несколько телеграмм и поодаль — заметки, сделанные ровным бисерным почерком Гуллер.

Шагельдыев сел, вздохнул, поискал глазами графин с водой, но пить не стал, потянулся к телеграммам.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Шагельдыев оскорбляет жену подозрением.

Положение обостряется Искандерову позволено все Шагельдыев знакомится с Маргарет.

«…Вот сейчас придет мой милый. Он остановится у порога, тревожно и ожидающе посмотрит на меня. Он будет ждать от меня хороших слов, шуток. А я? Я не могу сказать ему этих слов, хотя они переполняют меня. Я не могу смеяться и шутить. Его ожидания снова будут обмануты, глаза его снова потеряют блеск. Он будет сидеть за столом грустный и молчаливый и делать вид, что ничего не замечает.

Боже мой, сколько времени прошло с тех пор, как я совсем забыла шутки и хорошие слова! Сколько времени мое сердце давят чужие руки! Милый мой, единственный на всем