Джонни Уокер. Супершпион КГБ - Борис Юрьевич Сырков

радужным мечтам. Четверо беспокойных детей, жена, которая теперь вместо водки постоянно пила кока-колу, но стала от этого еще более нервной, чем обычно, и необходимость ехать не слишком быстро, поскольку сзади на прицепе Уокер тащил за собой парусную лодку «Грязный старикашка» – ничто не могло лишить его уверенности в том, что будущее будет таким же светлым и ярким, как калифорнийское солнце.

– Впереди нас ждут тепло и уют, – пообещал Уокер Барбаре и детям. В подтверждение его слов Сан-Диего встретил их безоблачным небом и комфортной температурой воздуха. Уокера и его семью приютил давний друг и сослуживец Дон Клевенджер. Теплый океанский ветер, стакан одноименного виски и возможность произвести впечатление на старого приятеля развязали Уокеру язык. Он подробно рассказал Клевенджеру, как шикарно заживет на деньги, заработанные в «Закусочной из бамбука». В Сан-Диего, по мнению Уокера, можно было насладиться жизнью по полной программе.

Барбара продолжала поглощать кока-колу в непомерных количествах, надеясь на ее целебную силу под калифорнийским солнцем. Вспомнив, как Уокер в действительности зарабатывает деньги на шикарную жизнь, она подумала, что своими откровениями он сам роет себе могилу. Но потом убедила себя, что просто пошутила в его адрес, и эта шутка не имеет никакого отношения ни к нынешнему ее образу жизни, ни к будущему.

Уокер никогда не отличался слишком придирчивым отношением к жизни. Вот и свое новое назначение он воспринял с воодушевлением. Ведь в результате Уокер осуществил давнюю мечту – оказаться на должности с внушительным названием и широкими властными полномочиям. Он стал заместителем директора лаборатории прикладных исследований. Ее сотрудники придумали для нее сокращенное наименование – ПРАКТЕХ. На военно-морском флоте было принято изобретать названия, которые легко запоминались и могли означать практически все что угодно.

ПРАКТЕХу принадлежали два ангара на территории Военно-морского учебного центра. В них размещались учебные аудитории, напоминавшие радиорубки на эсминцах и военно-морских базах. В этих аудиториях Уокер чувствовал себя так, как будто среди театральных декораций выступает перед зрительской аудиторией. Он с превеликим удовольствием вжился в роль образцового преподавателя. Таких на военно-морском флоте называют «кладезем премудрости». Уокер старался заслужить репутацию лучшего друга курсантов, обучавшихся в Военно-морском учебном центре. Например, если кому-то из них не удавалось сразу справиться с шифратором или радиопередатчиком, то Уокер был тут как тут, чтобы еще раз продемонстрировать, как это делается.

Примерно 50 рядовых преподавателей, находившихся в подчинении Уокера, с раздражением выслушивали его частое поучительное высказывание о том, что мнение о произошедшем событии всегда намного важнее фактической стороны дела. Они внутренне негодовали, когда Уокер строил из себя «кладезь премудрости», не имея ни малейшего представления о том, что рассказывает курсантам. И неважно, о чем шла речь – о сложностях военно-морской связи или об оптимальном размере женской груди. Уокер разбирался во всем и был готов поделиться с окружающими своими знаниями. Собутыльники в баре прозвали его пустозвоном, а подчиненные – дерьмоголовым. Но Уокер на них нисколько не обижался. В конце концов ворчание всякой мелкой сошки являлось для него неопровержимым свидетельством его главенствующего положения. Так что служба вполне устраивала Уокера.

Значительно хуже обстояли дела со шпионской деятельностью Уокера. В ПРАКТЕХе недостатка в шифраторах не было, но все они использовались исключительно в учебных целях, как и ключи к ним. Открытые тексты радиограмм под грифом не выше «секретно» и несколько технических руководств – вот и все, что Уокер сумел сфотографировать, прокравшись в ангары ПРАКТЕХа ночью. Слишком незначительная добыча для такого матерого шпиона, как Уокер.

Тем не менее примерно раз в полгода Уокер поздно вечером в пятницу прилетал в Вашингтонский национальный аэропорт, арендовал автомобиль и по пути к тайнику оставлял после себя след из пустых жестяных банок из-под сладкой газировки. В воскресенье вечером он возвращался на самолете в Сан-Диего, внешне ничем не выделяясь на фоне бизнесменов, летевших домой из служебных командировок. Только, в отличие от них, в его атташе-кейсе лежали свернутые в трубочку пятидесятидолларовые банкноты. Правда, их стало в два раза меньше, поскольку ценность добываемых Уокером секретных документов сильно упала, и теперь он получал всего лишь 2 тысячи долларов в месяц. Его это не сильно беспокоило. В конце концов, в шпионаже Уокера привлекала не только возможность заработать, но и яркие переживания, свойственные шпионской профессии. Полученных денег ему вполне хватало на безбедную жизнь до следующей тайниковой операции.

Уокера сильно расстраивали записки Линькова. Тот хоть и продолжал называть в них Уокера своим дорогим другом, но их тон и содержание стали отнюдь не дружескими. И дело было не только в утраченной способности Уокера регулярно снабжать КГБ ключами к шифраторам штаб-квартиры Атлантического подводного флота и копировать секретную техническую документацию к ним. Линьков строго-настрого запретил Уокеру рассказывать кому бы то ни было о своей шпионской деятельности. Но почти сразу после этого Уокер сообщил Линькову о том, что признался жене в шпионаже. Реакция Линькова была сдержанной. Он посоветовал Уокеру соблюдать осторожность и задал ему несколько вопросов. Он доверяет своей жене? Она храбрая? Непоколебимая, как скала? Уокер опасался лгать. А вдруг за его домом была установлена слежка, и это была проверка? Поэтому он ответил Линькову, что жена страдала хроническим алкоголизмом, но ситуация в семье была под полным контролем. Больше Линьков к этому вопросу не возвращался, пока Уокер продолжал регулярно снабжать его списками ключей к шифраторам и копиями оперативных приказов штаб-квартиры Атлантического флота.

Все изменилось, когда Уокер написал Линькову, что покидает Норфолк за год до положенного срока и переводится в Военно-морской учебный центр в Сан-Диего. Перевод совпал по времени с усилением роли американских военно-морских сил во Вьетнаме и значительными потерями, которые они там понесли. Впоследствии военные аналитики в Америке связали эти потери с предательством Уокера.

Лишившись в 1970 году доступа к американской военно-морской переписке, в КГБ решили, что Уокер собрался завершить свою карьеру советского шпиона. И попытались воспрепятствовать этому. Для начала ежемесячные гонорары Уокера были сокращены вдвое. Он никак не отреагировал. Тогда в ход пошли более жесткие меры. Линьков написал Уокеру, что потерял к нему доверие, которое тот должен снова заслужить, а иначе возможны серьезные последствия. В своей записке Уокеру Линьков двумя прямыми линиями по линейке подчеркнул слово «серьезные». Уокеру эти линии показались смертельными иглами, нацеленными ему прямо в сердце, и он очень испугался.

Впервые за все время своего сотрудничества с КГБ Уокер вдруг осознал, что ему грозит реальная опасность. И он решил побороться за жизнь, написав рапорт своему непосредственному начальнику. В этом рапорте он указал, что, являясь заместителем начальника лаборатории прикладных исследований, без остатка посвятил себя созданию наилучших условий для полноценной подготовки курсантов в качестве матросов-радистов. Однако в целях содействия выполнению этой задачи он должен обладать знаниями о последних достижениях в области радиосвязи. Поэтому Уокер попросил в своем рапорте назначить его инспектором по надзору за публикацией технической документации. Просьба Уокера была удовлетворена. В результате он получил доступ к сверхсекретным руководствам по новейшим военно-морским шифраторам. А вместе с ним этот доступ получил и КГБ. Линьков и Уокер вздохнули с облегчением.

В зависимости от того, насколько ценной была секретная информация, добытая Уокером для КГБ, он возвращался домой в разном расположении духа. Жизнь с ним на небольшом уютном ранчо в Сан-Диего превратилась в подобие катания на американских горках. Уокер мог прийти со службы в хорошем настроении. Он шутил, рассказывал забавные истории и платил дочерям по несколько центов за то, что они массировали ему спину или расчесывали его волосы, играя в парикмахерскую. Следующим вечером Уокер рычал на дочерей, гонялся за ними с ремнем и бил их кулаком в грудь, как будто перед ним были вовсе не девочки, а взрослые мужчины. Больше всего доставалось Маргарет. Ей исполнилось 13 лет, и она была самой старшей. Исключение Уокер делал только для малолетнего сына Майкла. Даже когда в 8 лет Майкла поймали на краже в магазине, то Уокер не стал его наказывать. Он только пожал плечами и сказал:

– Ничего тут не поделаешь. Мальчишки есть мальчишки.

Сестры не возражали, когда Майкл, дрожа от страха, забирался ночью к кому-то из них в постель, разбуженный криками скандалящих родителей. В конце концов, он был такой милый и напуганный.