Евгений Андреевич Беренс (1876–1928). На службе России - Анатолий Васильевич Смолин

28 июля начался следующий этап переговоров. Решающее влияние на их ход оказала война с Польшей. Успешные военные действия советских войск привели к тому, что ЦК РКП(б) 16 июля 1920 г. принял трагическое по своим последствиям решение: ускорить наступление, чтобы помочь трудящимся Польши освободиться от помещиков и капиталистов. В связи с этим решением ЦК Главком С. С. Каменев 22 июля отдал директиву о взятии Варшавы не позднее 12 августа.

Однако контрнаступление польских войск перечеркнуло планы советского военно-политического руководства. Разгром частей Красной армии и 100 тысяч пленных стали холодным душем для советского руководства. В результате оно пошло на мирные переговоры при значительных территориальных уступках Польше, чтобы избежать зимней кампании в условиях катастрофического экономического состояния страны.

На фоне событий на Западном фронте проходил второй этап переговоров с Финляндией. На начальной стадии переговоров, когда Красной Армии сопутствовал успех, 13 августа удалось заключить перемирие. Во многом это можно связать с деятельностью Е. А. Беренса. Морские эксперты делегации (в начале августа к Беренсу присоединился контр-адмирал А. П. Зеленой) признали финский вариант территориальных вод приемлемым, хотя он был и большим, чем предусматривали русские предложения. Однако спорить из-за каждой мили эксперты считали занятием бессмысленным. После этого на переговорах о перемирии наступил перелом, приведший к его подписанию[299].

Следует сказать, что работу Е. А. Беренса в качестве эксперта по морским вопросам нельзя назвать простой. Помимо того, что он не влиял на решение членов делегации по тому или иному вопросу, так еще инструкции, которые получал Беренс и члены делегации, подчас значительно расходились. Естественно, что делегация следовала инструкциям, которые получала по своим каналам. При этом эксперт не посвящался в их содержание. Не осведомлялся он и о тех переговорах, которые велись в территориальной комиссии и подкомиссии. Не приглашали эксперта и на предварительные совещания делегации, где обсуждались территориальные уступки[300].

Так, в письме заместителю председателя РВСР Э. М. Склянскому от 9 сентября Е. А. Беренс сообщал: «Я лишь совсем недавно узнал как о решенном факте, что мы предлагаем финнам участок нашего Мурманского побережья от норвежской границы до середины губы большая Волоковая. <...> В тех инструкциях, которые я получал от РВСР и коморси, мне было указано, как граница наших уступок — правый берег губы Амбарная, но затем председатель делегации получил полномочие идти на уступки почти вплоть до проектировавшейся в [1]918 г. с красной Финляндией границы, так что этим мои инструкции аннулируются»[301]. В притязаниях финнов он справедливо видел не заботу о своих рыбаках, которые якобы хотели иметь базу поблизости от мест ловли, а желание получить более выгодное стратегическое положение на полуострове Рыбачий[302]. По мнению Беренса, тактика на затягивание переговоров финской делегацией в августе-сентябре 1920 г. диктовалась тем, что Советской России в это время мир требовался как можно скорее. Используя сложившуюся ситуацию, финны рассчитывали добиться больших уступок[303].

Как видно из сказанного, в советской делегации существовал повышенный режим секретности и даже, можно сказать, недоверия к бывшим военным специалистам, защитникам национально-государственных интересов, в отличие от полномочных членов делегации, мысливших категориями мировой революции.

Е. А. Беренс, как твердый государственник, крайне болезненно реагировал на те территориальные уступки, на которые шла советская делегация. Он считал неприемлемыми такие аргументы, как большие территориальные уступки Польше, или агитация в финской печати, или ссылки на уступки красным финнам в 1918 г.[304]

В письме начальнику оперативного управления штакоморси М. А. Петрову от 6 октября 1920 г. он писал: «Я утверждаю, что мы пошли на уступки со вполне открытыми глазами, зная, что мы уступаем <...> нам настолько, вероятно, нужен был мир, что мы согласились заплатить за него такую цену, раз, по наступившему для нас невыгодному международному положению, его дешевле оказалось невозможным купить, <...> и если, тем не менее, правительство решило уступать, то сделало это во всеоружии и знания той жертвы, которую делает»[305]. Однако возвращение потерянного, по мнению того же Е. А. Беренса, являлось процессом неимоверно трудным: «...что же касается уступки территории, то, как показывает практика, она поправима лишь при помощи крайне сильных средств и потрясений»[306].

Трудность ситуации, в которой оказался Е. А. Беренс на переговорах в Тарту, состояла в том, что ему приходилось в острых дискуссиях ограждать национальные интересы России от поползновения финских партнеров. И в то же время отстаивать исконно русские земли от легкомысленного отношения к ним ряда политических деятелей, ставивших пролетарский интернационализм выше национальных интересов. В результате заключенного Тартуского мира Советская Россия уступила Финляндии район Печенги, который впоследствии пришлось возвращать ценой немалой крови.

После окончания переговоров и подписания 14 октября 1920 г. мирного договора Е. А. Беренс отбыл в Москву, откуда ему предстояло отправиться в Лондон на конференцию по разминированию. Однако командировка по каким-то причинам задержалась. 24 марта 1921 г. его назначили председателем межведомственной комиссии при РВСР по морским вопросам[307]. По-видимому, основанием для задержки с поездкой в Англию могло послужить кронштадтское восстание в марте 1921 г., после которого усилилась подозрительность к бывшим офицерам, а также рапорт комиссара при командующем морскими силами Республики И. Д. Сладкова заместителю председателя РВСР Э. М. Склянскому от 4 июня 1921 г. «Доношу, что для участия в комиссии, отправляющейся в Лондон, нами выдвигаются кандидатуры Струйского и Беренса. Первый из них известен как человек вполне лояльный советской власти; второй — хороший дипломат, но человек определенных кадетских убеждений»[308]. Правда, на донесении была сделана надпись в скобках карандашом «не послано»[309].

Возможно, на характеристике Е. А. Беренса сказалось негативное отношение И. Д. Сладкова к бывшим офицерам, представителям старой власти, поскольку некоторое время ему пришлось провести в тюрьме за революционную пропаганду. Вот какую характеристику давал ему В. А. Белли: «Сладков был в старом флоте артиллерийским унтер-офицером. Незадолго до революции, примерно за год или полтора, он был арестован за революционную пропаганду и находился в заключении до Февральской революции. Естественно, он ненавидел прежний режим, и в том числе его представителей — бывших офицеров, хотя и находившихся на советской службе»[310]. Это наблюдение Белли еще раз показывает, какая пропасть лежала между прошедшими тюрьмы и Гражданскую войну большевиками и представителями старой власти, сказывавшаяся и в дальнейшем.

Здесь уместно вспомнить статью А. Блока «Интеллигенция и революция», в которой поэт поставил диагноз этой ненависти: «Почему дырявят древний собор? Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой. Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? Потому, что насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали