Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

– И все? Разве вы не водили дружбу? Разве не выходили сообща на большую дорогу отбирать у людей честно заработанное добро?

Потом пошли свидетели. Они утверждали, что лошадь, которую у меня забрали, принадлежала Баярду; будто бы меня часто видели с ним вместе, а также что я – то самое лицо, которое сбежало от часовых на заставе Норртулль.

Тучи сгущались над злополучным Лассе-Майей! Нижний этаж моего дамского туалета содрали и натянули на меня старые гренадерские штаны, которые побывали по меньшей мере в семи битвах; верхнюю часть одежды мне оставили, отняли только накладную грудь, сделанную из аккуратных подушечек, набитых конским волосом. Вот теперь-то уж я был разодет в пух и прах, и в добавление ко всему на голове у меня до сих пор красовалась моя шляпа с плюмажем. Изорванная юбка из тафты свисала лохмотьями поверх израненных в боях штанов. Мне подумалось, что в этом наряде я легко сыграл бы арлекина. Неожиданно явился человек, его одежда была щедро украшена бахромой, через плечо шла белая перевязь. Все называли его Блумстер-Йоран. Он желал примерить на меня наручники.

– Но они совершенно не в моем вкусе, – возразил я. – Никогда не признавал митенки.

– В это я охотно верю, – сказал он. – Но сдается мне, ты способен привыкнуть ко всему. Кстати, к твоему туалету они подходят как нельзя лучше.

Без лишних церемоний он надел на меня наручники и крепко их затянул.

Потом пришли еще два внушительного вида господина, у каждого обнаженная шпага, и сказали мне, что скотину пора вести на выпас.

– С какой это стати! – возмутился я. – Я что, по-вашему, пастух? Да и зима еще не кончилась, рано скот выгонять!

Но Блумстер-Йоран взялся за длинную цепь, прикрепленную к наручникам, и вкрадчиво попросил следовать за ним. Меня стали водить по улицам, как племенного жеребца. Впереди вышагивал Блумстер-Йоран, а по бокам от меня – конвойные, им надлежало держать меня в узде. Недостатка в зрителях не было; тигр африканский не мог бы похвастать подобным вниманием со стороны публики.

Признаюсь честно, было мучительно целый день ходить мимо четырех стокгольмских судов натощак. Встречные с живым любопытством разглядывали пресловутого Лассе-Майю, однако их воодушевление и неподдельная радость не могли утолить моего голода. И все же нашелся ближний, который, исполнившись милосердия, догадался поддержать путника в этой юдоли скорби: он прислал мне из винного погреба Ратуши бутылку вина. Вино мгновенно проникло в мою кровь, силы ко мне вернулись, я снова пришел в веселое расположение духа, и этого не могли не почувствовать мои конвойные – им стало трудно меня удерживать, когда я то и дело перепрыгивал одну канаву за другой, и, если бы железная рука Блумстер-Йорана не натягивала вожжи с такою силою, я бы непременно сбежал, вместо того чтобы трусить, как покорная кляча.

Подвал казенного заведения стал моим приютом и на этот раз, но если в прошлый я оказался в обществе юных дев, то теперь попал к тем, про каждого из которых можно было бы сказать «моего поля ягода», правда, многим из них такой вор и пройдоха, как я, в подметки не годился. Грядущее виделось мне в мрачном свете. А пропитание сводилось к скудному тюремному меню.

Дело передали в восточный суд северного предместья. Баярд и я находились под следствием. Мы присочинили себе преступлений, поэтому нас сначала переправили в Уппсалу, оттуда в Вестерос. Следствие длилось целый год. В Вестеросе нас, однако, разделили. Поскольку я заявил о нескольких преступлениях, совершенных в Нерке, меня отправили в Эребру. Наступала весна, а мысли меня одолевали не самые веселые: «Эх, горемыка ты, горемыка, Лассе-Майя! Не уберечь тебе спины! Думай лучше, как бы тебе порвать оковы и оказаться вновь на свободе!»

Теперь меня перемещали честь по чести, в полной сбруе. Но кто не рискует, тот не выигрывает. Так как я разжился кое-какими деньжатами, то в пересыльной тюрьме, где был мой временный приют, я и мои собратья по заточению – крестьянин и его работник – распили водку. А еще впервые за год я наелся до отвала. Однако на меня, ослабленного долгим полуголодным существованием, переедание произвело самое пагубное воздействие. Незадолго до полуночи я понял, что мне нужна помощь. Однако мои стоны никого из соседей не привлекли: все крепко спали.

Глава XXIV

Путь на свободу. – Переход через мост. – Торпарь поднимает тревогу. – Три дня на деревенском сеновале без еды и питья. – Безрадостная встреча с былыми друзьями. – И снова я мамзель. – Знакомство с содержательницей кофейни. – Встреча с отчимом. – Старый знакомый вновь возникает на моем пути, и я пускаюсь в бегство

Я тихонько подошел к одной из дверей. Изнутри она была заперта на навесной замок; другая дверь открывалась, за ней была комната, я ее пересек и вышел в сени, где обнаружил, что путь на волю открыт. Проведя тщательную рекогносцировку, я вернулся, однако, в камеру, взял у крестьянина его деревенскую сермягу и нашел топор, которым сбил деревянный засов. Итак, я был свободен, но настолько слаб, что в глазах темнело; в таком состоянии я пустился в бега. Само собой, совершать долгие переходы я не мог, приходилось делать передышки в лесу. Снегу еще оставалось много, но солнце уже так припекало, что я совершенно согрелся.

Возле постоялого двора, что в Кольбеке, предстояло пройти по мосту. Я осторожно крался вдоль изгороди, уверенный, что для моей поимки уже выставлены дозорные.

Это предположение оказалось не то чтобы вовсе беспочвенным. У входа на мост я увидел человека с ружьем на плече, он подстерегал дичь. О том, чтобы перейти мост, нечего было и думать, но тут, пока я стоял и взвешивал все за и против, из постоялого двора вышел другой человек, он спросил первого, не проходил ли кто. Первый ответил, что никого не видал.

– Тогда снимай ружье и пошли, а то похлебка стынет. Пока ты будешь есть, вряд ли он здесь появится! – сказал второй дозорный.

Перед таким соблазном первый дозорный устоять не мог, он отставил ружье и ушел в дом. Откуда только силы взялись: я перемахнул через изгородь, схватил ружье и благополучно одолел мост.

Теперь я шагал, стараясь не сбавлять шага. Я вышел к усадьбе и проник в дом, судя по всему небедный. Однако внутри не нашел ничего, чем мог бы утолить голод. Я обнаружил только нитки и швейные принадлежности. А еще во дворе обитали огромные псы, которые подняли оглушительный лай. Поскольку занимался день, я должен был