Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков

и когда Марцелл решил, что удобный момент для вступления в бой настал, он нанес внезапный удар по врагу. Боевые порядки утомленных боем германцев и галлов были окончательно расстроены, и вскоре они обратились в бегство[201]. Вероятно, именно тогда и подключилась к делу римская конница. О коннице тевтонов и их союзников ничего не сообщается — видимо, она уже не могла спасти их положение. Орозий пишет, что битва, больше походившая к концу на резню, продолжалась до самой ночи (V. 16. 11). Марий, по словам Фронтина, «окружил их остатки; приказав немногим солдатам время от времени поднимать крик, он тревожил врага и не дал ему заснуть. Благодаря этому он на следующий день легче разгромил не отдохнувшего неприятеля» (Strat. II. 9. 1. Пер. А. Б. Рановича). Такое впечатление, что перед нами рассказ о ночи после битвы с амбронами наизнанку; насколько он правдив, неизвестно.

Какой урон понесли римляне, мы не знаем, а вот потери варваров античные авторы исчисляют не скупясь — ведь считалось, что их бесконечное множество, πολλαι μυριάδες: Веллей Патеркул (II. 12.4) пишет о 150 тысячах убитых, Орозий (V. 16. 12) -200 000 убитых и 80 000 пленных, эпитоматор Ливия (per. 69) — о таком же числе павших и 90 000 пленных. Как ни странно, «скромнее» всех оказался Плутарх (Mar. 21.4), сообщающий о гибели и пленении более 100 000 варваров. Скорее всего, и эти цифры преувеличены[202], но с учетом захваченных женщин и детей, видимо, не так уж сильно. О тевтонских женщинах рассказывали, будто они просили позволить им служить рабынями при храме Цереры и Венеры[203], а когда им отказали, они покончили с собой, убив перед этим своих детей[204]. Вождь тевтонов Тевтободуй (Тевтобод) попал в плен[205].

«Говорят, жители Массилии костями павших огораживали виноградники, а земля, в которой истлели мертвые тела, стала после зимних дождей такой тучной от наполнившего ее на большую глубину перегноя, что принесла в конце лета небывало обильные плоды» (Plut. Mar. 21. 7). Загородок из костей массилиоты, конечно, не делали, но ясно, сколь грандиозными виделись им масштабы разгрома варваров[206].

Плутарх пишет, что римские воины «захватили палатки, повозки и деньги, а все, что уцелело от разграбления, решили отдать Марию. Однако все считали, что даже этот великолепный дар (λαμπροτάτης τυχών) — недостаточная награда для полководца, отвратившего столь огромную опасность» (Mar. 21. 4–5). Хотя звучит несколько комично (напрашивается неакадемическое сравнение с дыркой от бублика), в действительности доля Мария оказалась отнюдь не малой — одна выручка от продажи пленных и захваченного скота составила, вероятно, несколько миллионов сестерциев.

Военную победу дополнила и политическая: Плутарх красочно описывает, как перед самым жертвоприношением, когда все замерли, ожидая, что Марий подожжет жертвенный костер, показались мчавшиеся во весь опор всадники. «Все смолкли в ожидании, а прибывшие, подъехав ближе и спешившись, приветствовали Мария, сообщили ему, что он в пятый раз избран консулом, и вручили письма. Эта радостная весть увеличила победное ликование, […] военные трибуны увенчали Мария лавровым венком, а затем он поджег костер и завершил жертвоприношение» (Plut. Mar. 22). Заметим, что арпинат вновь был избран заочно. Вторым консулом стал его боевой товарищ Маний Аквилий, еще недавно легат Мария. Он отправится на Сицилию подавлять восстание рабов и разгромит их.

Сенат вотировал победителю тевтонов триумф, но пока тот от него отказался — «то ли не желая лишать этой чести своих соратников — воинов, то ли стараясь ободрить народ перед лицом надвигающейся опасности и для этого как бы вверяя судьбе Города славу своих прежних подвигов, чтобы после второй победы вернуть ее себе еще более блестящей» (Plut. Mar. 24. 1). Случай для того времени беспрецедентный и свидетельствовавший о немалой политической гибкости Мария[207]. В его поступке усматривают и как сознание того, что триумф до полной победы над врагом выглядел бы не вполне уместно[208], и как желание сделать приятное Катулу[209], который не смог бы принять участие в победных торжествах, так как в разгроме тевтонов не участвовал. Бесспорно, триумф над тевтонами почти все римляне после стольких лет напряжения встретили бы благосклонно, но Марий мог счесть, что общий триумф над всеми германцами будет выглядеть куда внушительнее. А вот если он еще и заботился о том, чтобы не обделить Катула, то мы еще увидим, насколько он в нем ошибался. Пока же сенат продлил Катулу полномочия — явно при одобрении Мария, который при желании мог бы настоять на неблагоприятном решении.

У Катула между тем дела шли скверно. Ему предстояло преградить путь кимврам, которые наступали с северо-востока, со стороны Норика. Катул не стал защищать альпийские перевалы и расположился в долине Атесиса (нынешняя Адидже), возведя там укрепления и мост (Plut. Mar. 23. 2) — в сущности, он поступил примерно так же, как и Марий[210]. Конечно, остановить врага у перевалов эффективнее, но это требовало разделения войска, отличного знания местности, опыта горной войны, наконец, отменного руководства, чтобы не разладилось взаимодействие между разными частями армии. Видимо, Катул здраво рассудил, что возможностей для удержания перевалов у него нет, и решил оборонять переправы через Атесис. Однако в итоге его едва не постигла катастрофа.

Дело в том, что под Тридентом римская конница под командованием Эмилия Скавра, сына принцепса сената, столкнулась с авангардом кимвров. Очевидно, это была разведка, и ей следовало не вступать в бой, а предупредить Катула о приближении неприятеля. Римские кавалеристы не только не известили его, но еще и потерпели поражение[211]. Скавр-отец, еще недавно защищавший виновника араузионского разгрома Цепиона, на сей раз повел себя иначе и запретил сыну появляться на глаза. Молодой человек не выдержал позора и покончил с собой, а принцепс сената снискал репутацию сурового блюстителя древних нравов[212].

Дальнейшее описывает Плутарх: германцы, «став лагерем неподалеку от римлян и разведав места для переправы, стали сооружать насыпь: подобно гигантам, срывали они окрестные холмы и бросали в воду огромные глыбы земли вместе с вырванными с корнем деревьями и обломками скал, так что река вышла из берегов, а по течению они пускали тяжелые плоты, которые с силой ударялись об устои моста и расшатывали их. Очень многие римские солдаты в испуге стали покидать большой лагерь и разбегаться. И тут Катул показал, что он, как положено благородному и безупречному полководцу, больше заботится о славе сограждан, чем о своей собственной. […] Он приказал снять с места орла, бегом настиг первых из