Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

не считал зазорным для самого могущественного монарха мира отправиться на поиски обычного человека, словно ребенок, идущий к своему учителю. В конце тропы Александр обнаружил обнаженного человека, возлежавшего на корнях огромной смоковницы, как на мягчайшей постели. Александр разложил свои дары на земле, и лишь царское достоинство не позволило ему поклониться этому человеку. Обнаженный медленно поднял взгляд на незваного гостя, затем взглянул на дары и продолжил свой отдых. «Твои сокровища мне ни к чему», – спокойно сказал он. Александр хранил молчание, хотя ему и хотелось бы ответить, что эта горстка даров далеко не всё, что он способен предложить, ведь вся Азия склонилась перед его мечом! Тогда голый мудрец, будто в ответ ему, продолжил: «Много ли толку в том, что в твои руки попала величайшая империя на свете, если через каких-то несколько лет тебя, как и последнего бедняка, сожрут черви или поглотит пламя погребального костра? От тебя останется лишь то, кем ты был, а не то, что ты скопил и завоевал».

Под сенью этих деревьев за тысячи миль от Греции Александр, как ни странно, чувствовал себя как дома. Он словно услышал, как за спиной его гудит рыночная площадь, а вокруг бочки, в которой жил философ, лают собаки. Разве это не сам Диоген предстал перед ним? Этот человек говорил с другим акцентом, кожа его была более смуглой, но его разумение – его логос – было столь же истинно, как и в те далекие дни в Афинах.

Но нечто всё же переменилось – он сам, Александр. Он больше не был тем юношей, который говорил друзьям: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном». До Индии он добрался уже стариком – таким же стариком, как и всякий, кто приближается к концу своей жизни. Стоя перед обнаженным мудрецом, Александр не стал извиняться ни за то, как он прожил свою жизнь, ни за страдания, которые он причинил. Он жил так, как было предначертано ему Судьбой, – пленником жизни в сопровождении особой нищеты: у него было всё, кроме него самого.

Садясь на коня, Александр мечтательно произнес слова прощания, будто говорил с кем-то из далекого прошлого: «Порой я бы хотел не быть Александром»[85].

16

Этот эпизод, где Александр отправляется в одиночку сквозь лес, чтобы повстречаться с нагим мудрецом, имеет мало общего с историческими фактами. Источником приведенной выше беседы является интерлюдия жившего в конце эпохи Античности христианского епископа Палладия из Галатии, которую кто-то включил в «Роман об Александре». Палладий, ревностный последователь монахов, живших в египетской пустыне, вложил в уста индийских брахманов типично христианские упреки в адрес привязанности к этому миру, словно подчеркивая их универсальность. И сам Палладий, и те, кто переписывал его текст, в лучших средиземноморских традициях без стеснения нарушали границы – религиозные, языковые, географические и хронологические[86].

Во время своего похода Александр действительно встречался с индийскими мудрецами, но в тот момент, когда он въехал в лес, его сопровождала свита писателей, ученых и философов. О состоявшейся дискуссии между индийскими гимнософистами (gymnosophoi, нагими мудрецами) и греческими философами (pilosophoi, любителями мудрости) сохранилось мало сведений. Из тех философов, которые участвовали в этой встрече, лишь один – Пиррон из Элиды – вернулся в Грецию и поведал о том, что ему стало известно. Незадолго до этой индийской авантюры Пиррон был художником в скромной мастерской, однако случайное знакомство с учением теоретика атомизма Демокрита направило его жизнь на путь философии. Что именно побудило его присоединиться к экспедиции Александра, неизвестно, однако в источниках утверждается, что Пиррон следовал этому пути до конца. Вернувшись в родную Элиду, он стал вести аскетичную жизнь вне общества, подобно тем мудрецам, с которыми он познакомился в Индии. Вокруг него собиралось всё больше учеников, которым Пиррон преподавал свое учение напрямую, никогда не прибегая к письму.

Своих последователей Пиррон учил, что в нашем мире нет такой точки опоры, из которой могут произрастать абсолютные истины. Чувства нас обманывают, наш разум ограничен, и даже наша логика становится жертвой неизбежных противоречий. Какие бы различия мы ни проводили между сущностями, какие бы имена или значения им ни приписывали, истинная природа мира останется совершенно неустановимой. Действительно существует лишь чистый принцип существования, однако он располагается за пределами узких рамок наших понятий и языка. Поэтому, утверждал Пиррон, следует воздерживаться от суждений о мире и любых уверенных утверждений о реальности. Кажущийся порядок мира, сформированный теми нормами и дефинициями, которые измыслили лишенные мудрости, нужно отбросить, заняв позицию мудрой безмолвности (афазии) по отношению к сущему. Лишь в тишине у нас может появиться надежда на то, что нам удастся на миг увидеть вещи такими, какие они есть. Тогда, в тишине, мы сможем предпринять неспешную попытку заполучить самое драгоценное из всех сокровищ – свободу от тревоги (атараксию).

Индийские корни учения Пиррона принесут плоды спустя долгое время после его смерти. Идеи Пиррона через его ученика Тимона усвоит молодой философ Аркесилай, которому предстоит стать главой Платоновской академии в Афинах и задать официальному платонизму столь новую форму, что это учение получит отдельное название – скепсис, или «исследование, рассмотрение».

Голос индийских мудрецов продолжал отзываться в логосе Пиррона, Аркесилая и скептиков. Они сурово критиковали интеллектуальные амбиции философов, напоминая им, что при жизни мы можем стремиться к достижению мудрости, а не знания. Пиррон и его последователи предупреждали, что мирские блага неспособны принести счастье, ибо последнее заключается в том, чтобы не поддаваться иллюзиям, которые мы проецируем вокруг себя, и искушению верить собственным мыслям. Они призывали каждого саботировать свой собственный внутренний механизм, который закидывает идеи в реальность, подобно морским сетям, которые тщетно пытаются поймать воду. Из уст скептиков звучал призыв сомневаться даже в самом сомнении и стремиться к свободе, которая является вместе с полным спокойствием, – жить в мире, поскольку это наша судьба, но никогда ему не подчиняться.

17

Тем временем, пока идеи индийских мудрецов направлялись на Запад, средиземноморский мир двигался на Восток. В Центральную Азию хлынул поток греческих переселенцев, следовавших по стопам Александра. Эти ионяне (ионийцы), как называли их местные жители, сделали своим новым домом края, которые еще недавно казались недосягаемыми для их соотечественников.

Поселившись в городах, основанных Александром, они утвердили за собой роль хранителей той торговой и культурной сети, которая соединяла все части Центральной Азии. Для путешественников эти города казались странным сочетанием экзотики и знакомой атмосферы. Греческие театры и гимнасии возвышались посреди галерей, где купцы и путешественники обменивались товарами и информацией, поступавшими со всех уголков Азии, Европы и Северной Африки. Алтари олимпийских богов дымились рядом с