Корейские мифы. От Тангуна и хваранов до кумихо и продажи снов - Наталия Чеснокова

Портрет Тангуна. Художник Чхэ Ёнсин (1850–1941).

한국데이터베이스산업진흥원

Здесь можно пошутить, что медведица впала в спячку и провела сто дней как одну ночь, — и кто знает, как много будет правды в этой шутке. Но тигрица действительно не смогла выдержать веганскую диету и клаустрофобию, а потому сошла с дистанции. Медведица же благополучно пережила и скудный паек, и сто дней темноты.

По окончании испытания она вернулась к Хвануну, и тот превратил ее в прекрасную девушку. И казалось бы, все здорово, живи и радуйся, но через некоторое время опять появилась бывшая медведица у алтарного древа. Плакала она, что хочет создать семью, а не с кем, потому что людей нет, одни животные кругом. Пришлось Хвануну брать дело в свои руки: обернулся он человеком из плоти и крови и взял ее замуж. От этого брака родился сын — Тангун Вангом.

В 2333 году до н. э. основал он столицу государства в городе Пхеньян и назвал государство Чосон. Позднее перенес столицу в Асадаль (и никто до сих пор до конца не уверен, где это находилось). Через тысячу пятьсот лет правления Тангуна из Китая появился Цзи-цзы (или, по-корейски, Киджа). Тангун передал государство ему и позднее стал горным духом. К этому моменту было Тангуну уже тысяча девятьсот восемь лет.

Этот миф повествует о появлении первого корейского государства и одновременно о Тангуне — сыне небесного божества и превращенной в человека медведицы.

Интересно, что, хотя с Кореей чаще ассоциируется тигр, в мифе человеком становится медведица. Возможно, это связано с тем, что первоначально миф существовал в устной форме и распространялся среди представителей племени, тотемом которых был медведь. Эти люди с тотемом медведя прогнали тех, у кого был тотемом тигр, и так появилось это противостояние. Проверить едва ли возможно, но в целом ничто гипотезу не опровергает.

Обратите внимание, Тангун не является демиургом! Он создает государство, а не мир. Не создает мир и Хванун, который лишь управляет тем, что уже существует! Уже есть горы и реки — как минимум; точно есть пещеры, чеснок и полынь! Хванун наблюдает с небес, а значит, уже есть разделение на земное и небесное пространства! Почему так? Потому что к моменту записи этого мифа Корея уже прочно входила в китаецентричную систему и демиургом в таком случае мог быть только демиург китайской мифологии. Не мог корейский — даже величайший — герой создать мир раньше героя китайского, не соответствует это суровой конфуцианской иерархии. Все демиурги у нас будут либо связаны с шаманскими мифами, либо с островом Чеджудо.

Тогда как появился миф о Тангуне и почему он так важен для корейцев, если Тангун не демиург и никогда им не являлся? Попробуем разобраться.

Миф о Тангуне был записан в XIII веке. Словосочетание «тринадцатый век» применительно к азиатской части Евразии — это монгольские завоевания. Да, Русь тоже была завоевана монголами. Подчинилось монгольской империи Юань и Корё после пяти кровопролитных набегов. К слову, скорее всего, первый контакт между русскими и корейцами произошел именно в XIII веке, в ставке монгольского хана. Но письменных свидетельств контакта не сохранилось, можно только говорить о том, что представители обоих государств были в одном и том же месте в одно и то же время.

Календарь с летоисчислением от Тангуна, где 1946 год записан как 4279-й.

National Folk Museum of Korea

При чем же тут Тангун? Как считают ученые, миф о Тангуне появился для того, чтобы сплотить корейцев перед лицом внешней угрозы. В таких условиях правителям и интеллектуалам требовалась мощная идеологическая опора, способная объединить общество. Образ Тангуна как легендарного основателя Древнего Чосона оказался удобным решением: он превращается в национальный символ и начинает восприниматься не только как прародитель государства, но и как отец единого корейского народа.

В XV веке интерес к древней истории Кореи усиливается еще заметнее. Выходят новые исторические сочинения, первые главы которых посвящены Тангуну, но интерпретация мифа меняется: теперь Тангуна чаще описывают как небесное существо, которое непосредственно нисходит с небес, а не как сына небесного существа и медведицы, прошедшей через испытание (та версия, что сохранилась в «Оставшихся сведениях о Трех государствах»).

Интерес к Тангуну был связан и с политическими задачами. Новая династия Ли в государстве Чосон сознательно укрепляла свои позиции через апелляцию к глубокой древности: само ее название отсылает к Древнему Чосону, государству Тангуна. В это время Тангун окончательно закрепляется как общий предок корейцев и их главный символ. Уже с 1412 года, при короле Тхэджоне (1367–1422, правил 1400–1418), в Пхеньяне регулярно проводят обряды жертвоприношения великому предку Тангуну, а в 1425 году, при Седжоне (1397–1450, правил 1419–1450), там строят его храм; источники также упоминают храм в горах Кувольсан, связанный с этим культом.

В середине XV века образ Тангуна получает и «календарное измерение». В «Истинных записях Седжона» («Седжон силлок») упоминается алтарь Тангуна на острове Канхвадо, а параллельно вводится особое летоисчисление от времени его правления — танги. В хронике «Всеобщее зерцало Восточного государства» («Тонгук тхонгам», конец XV века) говорится, что Тангун взошел на престол в двенадцатый год правления китайского императора Яо, в год дракона; пересчитав это в привычные даты, ученые обозначили 2333 год до н. э. как начало его царствования и отправную точку нового летоисчисления. Эта система датировок на протяжении долгого времени использовалась в Корее и в измененном виде продолжает циркулировать иногда и в наши дни, подчеркивая значимость Тангуна как символического начала корейской истории. Например, в Москве, в Государственном музее спорта, я увидела корейский документ 1988 года, который подписан при помощи танги.

В XVI веке интерес корейцев-интеллектуалов к Тангуну заметно ослаб. Однако во время корейско-японской Имджинской войны (1592–1598) древний прародитель снова оказался востребован. Насильно вывезенные в Японию корейские гончары ставили в своих новых поселениях статуи Тангуна и совершали перед ними обряды, как перед духом предка. Это показывает, что для простых людей он оставался живым символом корейской земли и корейского происхождения даже вдали от родины.

В XVII веке интерес к Тангуну вспыхнул с новой силой. После маньчжурских завоеваний 1630-х годов Корея была вынуждена признать зависимость от династии Цин (1644–1912), которую в конфуцианской Корее воспринимали как варварскую. Привычная картина мира, где Китай — безусловный культурный центр Поднебесной, дала трещину. На этом фоне распространилась идея соджунхва, согласно которой именно Корея наследует подлинную китайскую культурную традицию и сама становится Малым Китаем, хранителем истинного конфуцианского порядка. Одновременно усиливается интерес к собственным, подлинно корейским истокам — к мифу о Тангуне и государству Древний Чосон.

Отдельные интеллектуалы пытались рассматривать миф о Тангуне уже в рациональном ключе: доказывали его историчность и говорили о широких границах