Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

резоны.

Человек, человечество – только вопрос числа.

…Сумасшедшая женщина с личиком искажённым

подбирала мусор и в урну его несла.

Из чего родился этот комок печалей?

Кто убил её детство, кем росток обожжён?

И глаза её извинялись, звали, искали,

а гримаса улыбки резала, как ножом.

Измождённый подранок, пыталась мало-помалу

разгрести пространство для жизни иной, большой,

исполняла дело, как его понимала

обнищавшим разумом, скорбной своей душой.

В океане есть острова из плавучей дряни,

исполинские, не влезающие в окоём.

Из трясины цветной, из продукта людских стараний

поднимается солнце над мокнущим лишаём…

Чуть поменьше Гренландии и побольше Суматры,

где ни ряби, ни рыб летучих, ни рыбаков —

в колыбелях течений находкой для психиатра

размещаются и вольготно, и широко.

Массаракш. Накрывают пески, что саванной было.

Где жила антилопа – сегодня ползёт змея,

и суда в солёной пустыне на ровном киле,

на ржавеющих днищах обморочно стоят.

На поверхности рек проступают барханы мелей,

астматически дышат целые города.

Орбитальный хлам, миллионы гектаров пней ли —

чем сумеете чёрный промысел оправдать?

Вы опасны. Ты, Дориан из мусорной лиги.

Ты, гельминт из сената, конченое жульё.

Господин олигарх из обоймы других олиго…

Сумасшествие этих – большее, чем её.

Выбирай: или дети индуса, сакса и росса —

или власть отброса, который себя плодит.

Выбирай, не задавая детских вопросов,

в силу права, определившего твой вердикт,

ради жизней, уничтожаемых тихой сапой,

ради женщины, искупавшей нашу вину.

Гоминид эректус, пока никакой не сапиенс,

прибери за собой планету свою, говнюк.

У Волги

(Опыт маленькой поэмы)

В память 92-го года

Он был в том городе вторично,

вернулся на свои следы…

Прохвачен мороком столичным

с тоскливым привкусом беды,

он миновал Москву транзитом.

С его аллюром-три креста

не возникал вопрос визита

в традиционные места.

За две недели до весны

и вечность целую до лета

он вновь приехал в город этот

с коротким именем лесным.

А город вязнул в снежном тесте

сырой и пасмурной зимы…

Когда-то в этом тихом месте

России лучшие умы

сосредоточенно ковали

большой политики ключи,

успешно что-то расщепляли,

и щепки были горячи.

Согласно логике борьбы

и в силу разности уклада,

от Казахстана до Невады

росли успехи, как грибы.

Входя в НИИ пустые соты

сквозь неизбежный турникет

во исполнение работы,

для коей сил и денег нет,

отлично это сознавая, —

он выяснял и обсуждал,

и шла, как он того и ждал,

командировка деловая.

Касались плана разработки,

но вскользь и как-то не всерьез,

предположительно, нечётко…

И отстававшая подмётка

была всему апофеоз.

И вот, короткий день истратив,

в опрятном номере пустом

на неразобраной кровати

лежал и думал он о том,

что шла не к делу, а от дела

его служебная стезя,

что эта скудность надоела

донельзя (или до нельзя?..)

Что разрушители бастилий

еще не стёрли пот со лба,

как пошлый клоун правит бал

в зловещем гофмановском стиле…

Что в том краю, где всякий раз

в награду суетных уловок

он черпал радости запас

в конце своих командировок —

на этот раз, скорей всего,

уже не очень-то и ждали…

И стены номера его

от этих тем не ограждали.

Минуты медленно брели

по полигону циферблата.

Ложиться было рановато,

но день истаивал вдали,

и облаков темнела вата,

и обозначилась утрата

скупого света от земли,

покрытой серыми снегами,

и серый мрак-сюрреалист

сминал реальность, словно лист,

изготовляя оригами.

Казалось, время завершило

порочный круг (или овал?..)

И было все ему немило,

и тело тягостно ломило…

Пожалуй, он заболевал.

Но из гостиничного холла,

одолевая дурноту

и мыслям подводя черту,

он вышел в парк, пустой и голый.

Сейчас ему бы пригодился

живого воздуха глоток.

Он вышел – и остановился.

Стоял февраль. Вернее, тек

и понемногу уменьшался…

Сочился влагой по стволам,

в своем движении мешался

с древесным духом пополам,

в полувесенней мокроте

туманом млечным поднимался,

и вечер вторника казался

изображенным на холсте,

сыром, белесо-серо-сизом.

К ночной реке, к обрезу льда

по прошлогодним травам, низом,

под снегом двигалась вода,

и всё вокруг питало связь

между собой и миром прочим,

и всё менялось, становясь

частицей оттепельной ночи,

и русел множилось число

в дремотном лепете капели…

Кругом проталины чернели,

и в каждой дерево росло.

Росло – и в то же время было

бассейном крошечной реки.

И это все происходило

на расстоянии руки!

Снег оседал. Туман густел.

Стояли, темные на белом,

десятки узловатых тел,

объединённых общим делом,

и были глубоко чужды

в своем содружестве спокойном

паскудству власти, малым войнам,

поступкам нашим непристойным

и жалким проискам вражды…

А ночь – плыла! Она была

залогом мартовского солнца,

весны, надёжного тепла,

и за собой его вела

сквозь водяные веретёнца

по рыхлым тропкам, шаг за шагом.

Она тянула и звала,

в ручьи сливаясь по оврагам,

к большой воде, зеркально-черной.

Там, под обрывом, Волга шла,

свободно, медленно, просторно.

И он пошел, как на цепочке,

спустился к кромке волжских вод,

туда, где сотни ручеёчков

точили ноздреватый лед,

в иные следуя места,

чтобы опять начать сначала…

И все, чем снег вчерашний стал,

переплеталось и журчало.