Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

ты сам, как бубен, пуст, пока их только пять…

В коловращенье чувств, что можешь ты искать

без зрения души и этого шестого!

Ведь тише паучка, прозрачнее воды —

смертельная тоска и жгучая обида;

неодолимый страх и гнёт чужой беды

тебе не различить по запаху и виду.

режет и гложет жжёт и щемит

бродит под кожей тело томит

душу на части рвёт

мысль и желания гонит вон

вяжет узлом убивает сон

силу и волю пьёт

Ты мог смотреть в упор – и не заметить даже,

ты мог услышать всё – и доли не понять,

а боль не подведёт… Она всегда на страже —

жестокая, как рок, и чуткая, как мать.

Того, кто не желал признать её примата,

она сама найдёт – уж так заведено…

Но с целым светом ты – великое Одно,

когда кровоточат незримые стигматы.

вечное дело быть за плечом

сторожем тела и палачом

хрупкий терзая дух

пламенем словом сталью лозой  —

горем и стоном кровью слезой

ад собирает мзду

И любо Князю тьмы на ранах сеять соль,

и весело ему когтями язвы трогать.

И вот, за грех платясь, ты прибегаешь к Богу

тогда и оттого, что постигаешь боль.

А та – не пощадит и плачу не поверит,

клыков не разожмёт…

Но тем она быстрей

в неведомый предел душе откроет двери,

придя в последний раз – на завтрашнем костре.

Принцип домино

Когда отдаст концы последний деспот…

Николай Скрёбов

Едва отдаст концы последний деспот

в какой-нибудь банановой стране —

ошмётком плесневеющего теста

он сгинет и во мне.

И в тот же час, высок и благороден,

смогу считать злосчастного врага

смешной ошибкой матушки-природы,

и вся-то недолга.

А следом этот хмырь (или хмырица),

не кат, не гад, не низок – не высок,

с моим существованием смирится

хотя бы на часок.

И вот – гибэдэдист с большой дороги

дневной разбой отложит на потом —

и шалый пёс успеет «сделать ноги»

от чёрного авто.

А там, глядишь, парламентские мишки

навстречу устремлениям людей

возьмут – да и поправят в Главной Книжке

разделы о труде.

Смягчатся нравы!

Меньше станет лютых.

И меньше станет дырок от гвоздей,

где суд и власть, халупы и приюты,

и далее – везде.

Итак, когда откинет он копыта,

сыграет в ящик или дуба даст —

получат шанс на новую попытку,

кто грозен и зубаст.

И мы – не то, что давеча и нонче —

не будем мусор заметать в углы —

и, может, наконец, обломим кончик

кощеевой иглы…

Пускай же под баньяном и оливой

не пляшут самбу на гнилых костях,

а в свете отдалённой перспективы —

долги ему скостят.

Alter ego

Ретроспекция

«Привет, прекрасная.

Под вечер, под ветра свист,

когда пустые парки мечут последний лист,

и осень тянет к паритету с листом пустым —

оставим склонность к пиетету, мы здесь «на ты».

Пусть и нечаянным манером – мы чья-то весть.

Мы тут слегка миссионеры всего, что есть,

и, разумеется, готовы признать родство.

А пишем разно: ты – и новый читатель твой.

…Из ряда книг – твоя не хочет стоять в ряду —

её уводит ломкий почерк, любви недуг.

Но неуместны комплименты. Сказать точней —

тебе не нужно сладкой ренты с того, что в ней.

Глоток тоски – и счастья кроха. Свобода рифм —

и смятый всхлипом или вдохом размер и ритм.

Развоплощённое «сегодня», бытийный пат…

они бездомны и свободны – стихи без дат.

Они плывут рекой тумана, и странны тем,

что так мучительно желанны для вечных тем.

Крылатым семечком печали, строфой Басё

они летят, не замечая, что знают всё.

И если день бредёт на плаху с мешком улик —

ты можешь вызволить из праха надежды блик,

подозревать в дегтярной бочке следы её —

и ставить праведные точки над всеми «ё»…

Когда душа – в ушке игольном швеи слепой,

и даже от улыбки больно – одной строкой,

какой вовек не будет сноса – судьбу кроя,

ты ставишь вечный знак вопроса над всеми «я»…

…Самонадеянный невольник своих тирад,

так он писал, вполне довольный игрой пера…

И всё вместилось, кроме света ночных зарниц,

который шёл из книг поэта, со всех страниц.

Всё так и было, кроме чуда пяти хлебов,

когда от них, к добру ли, худу – взойдёт любовь.

Когда водой и солнцем Крыма – январским днём

она нахлынет нестерпимо в страде о нём.

Когда умолкнет на перроне любой глагол.

Когда он голову уронит в её подол…

Он знать не ведал и не чуял, разумник тот,

какая тихая пичуга гнездо плетёт.

И, погружённый в процедуру, в стихов гламур —

так он писал, несчастный дурень, сто лет тому.

Ночь и утро

…и первое спряженье тел.

Жестоким шквалом плоть полощет.

Сердца пока ещё на ощупь, их стук свиреп и оголтел.

Их плотный яростный огонь переплавляет меч в орало

в чудесном тигле.

Ночь начала…

Ладонь оправлена в ладонь

и сквозь клубящийся эфир, во тьме от края и до края

зрачками пальцев озирает и открывает встречный мир,

который срочно захотел родиться в новом варианте,

к другой вселенной толерантен

в невыразимой наготе.

Раскрыта бездна. Звёзд буран.

В клепсидре шторма парной тенью,

                                сплочённой полем тяготенья,

несёт, как лист, катамаран.