Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

И, серебром блестя над ним, оберегая их земное,

неуследим, неуловим, летит дозорный херувим,

солдат небесного конвоя —

но нет пощады тем двоим…

Им брезжит тайна бытия, их небо молниями дышит,

и влажным смерчем – выше, выше! —

встаёт великая змея.

…Бледнеет цвет ночных чернил.

Уже восток беззвёздно-светел,

и красный гребень белый петел под гладью вод воспламенил.

Отлив качает колыбель. Едва струящееся время,

сплетая будущее, дремлет в новорождённой голытьбе.

Синица в их руках тепла.

Его и сонную подругу

любовно лечат от недуга, от ночи, выжженной дотла.

Узнавшим первые азы – им хорошо. Им сладко спится.

Под утро снится той синице другого времени язык.

Там всё меняет прежний вид, но страсти суть не умирает.

Страница повести – вторая.

Стомиллиардный том любви.

Корявый сонет

Ну, какие стихи, когда

                   автор у нас – дурак?..

Им, бывает, везёт, а он

                   строчки запряг тетрадой,

ну, и въехал, что ясный взгляд —

                   след не его пера,

и куда как милей тебе

                   шелест других тетрадей.

И какой он покой найдёт

                   с полночи до утра?

Продолжением губ сухих —

                   твой поцелуй отрадный,

продолжением жадных рук —

                   жар твоего бедра…

Даже сердце к тебе растёт

                   деревом сквозь ограду.

Это сердце, дремучий дуб,

                   сроду живёт не там.

Каждый жёлудь его и лист

                   от маяты устал.

Что с того, что не шаток ствол.

                   Прутья тоже не валки.

И когда, наконец, уснёт,

                   кровь приструнив свою —

говорит за него стихи

                   мартовский кот-баюн,

и гостит на его ветвях

                   тоненькая русалка.

Негромкий сонет

Попытка страсть переложить в шансон,

повеселить досужего зеваку

и о себе стихами покалякать —

древнее, чем завязки у кальсон.

Но если сердце пыточным кольцом

оправить и заставить кровью капать —

молчанье обретает форму кляпа.

Скажи. Не бойся потерять лицо.

Мой тихий Вестник, зёрнышко сонета!

Моя беда, моё Господне лето!

Я для такого чувства мелковат,

но грозный смысл любви исповедимой

бестрепетно беру из рук любимых

и не пытаюсь опубликовать.

Сонет прощения

Как тяжело в глаза себе смотреть,

когда припоминаешь серый морок,

когда твой сторож непреклонно зорок,

и кожей сердца лакомится плеть.

Когда запахнет прошлого подклеть

мышиным духом из щелей и норок,

когда тебе не двадцать и не сорок,

и память – потревоженный медведь —

шатается по мартовским сугробам,

а бывших лет занозы и хворобы

мозжат и ноют, так ещё свежи…

Как утро, как своё предвосхищенье,

об эту пору даришь мне прощенье —

и понимаю, что любим и жив.

«Она сидит в кармане скалы, спиной ко взглядам…»

Она сидит в кармане скалы, спиной ко взглядам,

шершавым перстнем, кораллом юрским обрамлена,

и дышит запахом вечной хвои, целебным ядом,

где небо с морем – одна бездонная глубина.

Она несома морским отливом, волной утёса

навстречу полудню и над хлопьями облаков,

и тонкой дымкой курится гавань, и пар белёсый

лежит на выпуклом горизонте, как молоко.

И ветер, прядая к морю коршуном, пряди треплет,

касаясь перьями загорелых летящих плеч,

и парус тела в пространство выгнут, и лета лепет

целует губы и подменяет прямую речь.

Вдоль бухты синей, где белой солью рассыпан город,

своя в ладонях ручьёв и сосен, лощин и скал,

сквозит эфиром, не зная строчек, что станут скоро,

скользит над миром, который радость её взыскал.

«Налилось и потяжелело…»

Налилось и потяжелело,

посырело, как в бельевой,

алебастром и мокрым мелом

загустело над головой.

Капли в листья стучат негромко.

Задымлённый закат-цитрон

оседает песком в воронку,

оплывает за кромку крон.

Потихоньку тянет озоном,

по округе скрипит сверчок,

из промоченных чернозёмов

по стволам темнота течёт.

Всё – намерение и тайна,

всё – мистический тёмный знак:

юго-запада бормотанье,

неуверенный брёх собак,

нимбы яблонь и слив лиловых.

Две недели июнь гостит,

и смычком усталой виолы

вечер медлит в его горсти.

Дремлет вечер. Пытаться втуне —

съесть ли, выпить, поцеловать…

И висит у цветка петунии

бражник «мёртвая голова».

Предчувствие осени

В мокрых парусах ночного сада

заплутал зодиакальный свет.

Отражаясь цирками в листве,

лунный луч поймал свою цикаду.

В небесах – сквозная эстакада.

Ночь тиха. Дрейфующий корвет

оставляет шелестящий след.

Путь его далёк и не угадан.

Вся округа вымыта дождём,

каждый запах каплями рождён,

блики обзаводятся корнями.

Ночь влажна. В обличье ветерка

чья-то невесомая рука

яблоко тяжёлое роняет.

«Всплывают из памяти берег рябой…»

Всплывают из памяти берег рябой,

неспешный зябкий рассвет…

Хвалиться погодой, делами, судьбой

как будто бы повода нет —

а дышится славно. Свежо и серо.

Задонье, канун ноября.

По утренним плавням бежит ветерок,

цепляя тонкую рябь.

На илистой почве – коровьи следы,

кизяк… Наполнен водой,

смиренно становится частью среды

рыбачий дощаник худой.

Утиные клинья стремятся на юг,

стоит в затонах сазан,

и меру разлуки с собой узнаю

по пресным летучим слезам.

И посвист, и шелест, и