Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

холодно. Только он да очаг

согревают друг друга. Тюбиков скорлупа.

На гвозде куртка – нет ни жены, ни чад,

потому и азбуку некому покупать.

Он почти старик. Ладони ловят тепло.

Интерьер скупой из темени по углам

и еловых подрамников. Верный ему оплот

не пускает сюда лишний и праздный хлам.

Он прошёл сквозь жизни пожар и успеха дым,

он видал и гари, и блики ночных костров,

он глядит туда, куда не попасть другим —

уроженец вольного города Мастеров.

Ничего нигде никогда не сгорит дотла.

Приручает пламя зябкий ночной рубеж.

На полу палитра, кисть, и её краплак,

как язык огня, горяч, своенравен, свеж.

Он устал, но не это важно – щедры дрова.

Он успел сегодня сделать, что захотел.

Допотопный свитер добротен и мешковат,

и пылает жаркий очаг на его холсте.

«В своих авто, как на канатах рингов…»

В своих авто, как на канатах рингов,

истомно развалясь,

пролистывая Кристи или Кинга

на пластике руля,

затор одолевают в темпе слизня,

и видит бог —

не отдадут за крепкий ветер жизни

холодный смог.

А в этот час – под знаком Жюля Верна,

корзину золотя,

лохматый факел вспыхивает мерно,

и четверо летят

в объятии сезонного пассата,

как водится, без виз,

под кожурою тыквы полосатой

и смотрят вниз.

Каприз… великолепная причуда

бродячих трюкачей.

Не спрашивай – куда он и откуда,

и, главное, – зачем.

Беспечный дух свободного полёта

заведомо высок!

И вот – плывёт расцвеченное что-то,

тесёмки, туесок.

Скользящего над материнским лоном

по ветру без ветрил,

того, кто мир курчавый и зелёный

для путников открыл,

того, который с родниками рядом

роняет якоря, —

не тронут мегавольтные разряды

и «стингер» дикаря.

…А впереди – запёкшимся загаром,

пылание смирив,

ложится на снега Килиманджаро

кирпичный свет зари,

внизу – жирафы, буйволы и зебу…

И дымчатым стеклом —

вечернее оливковое небо.

Антициклон.

«Облупленный зальчик – ни пива, ни мидий…»

Облупленный зальчик – ни пива, ни мидий.

Обветренный вечер – и кто-то с тобой,

и славно живётся в просторной хламиде,

а рядом на сцене играет гобой.

Немного устало, чуть-чуть глуховато,

оставив за скобками прочий квартет,

дарует пришельцам печаль-модерато

и тему любви извлекает на свет

из чёрного щёголя с белым пластроном,

который сегодня угоден Творцу

и вот – исполняет в концерте гастрольном

мелодию жизни, пришедшей к концу…

Как длинно и больно, как сладко и жутко,

под слёзы на лицах, под ропот дождя

играет гобой, деревянная дудка,

из города Гамельна нас уводя.

Танец

Далёкой радости исток, росток печали.

…Поэты разных возрастов

стихи читали.

Под шум листвы, наперебой, легко и лихо

они в компании с собой

играли рифмой.

Мой август десять лет назад, орёл с монеты.

Опять косят туда глаза —

на сцену эту.

Тот август десять лет тому, родник историй.

Он был чудак и баламут,

он много стоил.

И вечер был из тех, что вдруг… В богемной блузе,

когда события вокруг

плетутся в узел,

и вызревают, и хотят водораздела…

И холодало не шутя,

и голубело.

И я завидовал чуть-чуть моим поэтам

из гущи публики. Но суть

ещё не в этом.

И вот вошла в пятно луча шелков потоком,

как глянец листьев, горяча,

душа Востока.

Тревожа лёгким каблуком дощатый бубен,

взглянула весело, мельком.

Молчали губы,

но эта девушка была блаженной речью,

стихам – беспечна и смела —

не поперечив.

В непостижимом далеке – цвела и пела

на архаичном языке

живого тела.

Зелёный трепетный чинар – в ракушку сцены

она была облачена

и знала цену

тому, что танец делал с ней. И эта сила

казалась Песнею песне́й,

стихов просила.

Но в горле – нежности клубок, посильной данью…

Она сама была – любовь

вне обладанья,

бесценным даром – и ничьей.

…Мой друг Гораций!

Среди расставленных мечей —

ручей вибраций

дразнил, обманывал металл и, флейте вторя —

ты помнишь? – длился и сверкал

на фоне моря.

Как долго музыка живёт. Сплетая звуки,

светились плечи и живот,

струились руки,

под трепет бёдер и кистей лицо молчало…

От магрибийских крепостей

до Тадж-Махала

в безмолвном танце шла любовь. Одеты сталью,

по лепесткам её следов

века ступали.

Старик

…Этот шаткий шаг при прямой спине,

и замявшийся воротник…

Плоскодонной лодкой на злой волне

по бульвару идёт старик.

Он гордится статью своих костей

и забытых женщин числом.

Он годится внукам чужих детей,

как верблюд или старый слон —

но не любит смех, и поборник схем,

и живёт, как велят врачи…

Он судья для всех, но на пользу всем

исключён из числа причин.

Он заспал грехи и счета закрыл.

Под неистовый стук часов

он с экранов цедит бразильский криль

через сивую ость усов.

…Этот серый день, этот день сырой

нахлобучил седой парик…

Бормоча порой, под морщин корой

по бульвару идёт старик.

Для него лучится с афиш Кобзон,

а с дешёвых листовок – вождь…

Он опять забыл в магазине зонт,

и поэтому будет дождь.

Там чудеса

Сегодня – выходной, и это превосходно.

На ярмарку чудес попасть