Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

свирепая морда.

Идёт, сотрясаясь, идёт напролом,

как лошадь, порвавшая сбрую,

к черте горизонта, встающей ребром.

Текут из ларей пополам с серебром

ячменные щедрые струи.

А шторм, безобразный седой коновал,

хохочет истошно и яро,

роняя зарницы, топя острова…

Терзают и давят валов жернова

смолёное тело драккара.

Во мраке густом устремился к земле,

кленовым листом затерялся во мгле

на волю отпущенный ворон,

и стонут варяги, как дети, сомлев

в ладонях безумного Тора.

А буря, осеннюю жатву творя,

грохочет над их головою,

бурлит ледяная купель октября.

И только один однорукий варяг

припал на весло кормовое.

Но души людские уже не вольны

управиться с ужасом чёрным…

Восходит совиное око луны,

то в тучу ныряя, то в гребень волны,

над их кораблём обречённым.

Иглой под рукой неумелой швеи

идёт он, борта окуная свои,

вдогонку за вороном вещим,

и призрачным светом сырой чешуи

глаза деревянные блещут.

Идёт он, обрывки снастей полоща,

на скорые смертные муки.

Раскручена вихря слепая праща,

и стонут варяги… и доски трещат…

и руны поёт однорукий.

Тигр

В сердце камня проникает стрела,

ощутившая крепость руки и душевную силу.

Классическая хокку

Он шёл, торопясь дойти, под мутной луною,

и большая часть пути была за спиною,

за поясом – два меча и лук за плечами…

А ветер бамбук качал и совы кричали,

и двигались облаков тяжёлые клочья

и тысячи мотыльков,

подхваченных ночью.

Размашисто шёл стрелок в крылатой метели,

и пять совершенных строк родиться хотели.

Он думал, как в них сольёт мгновенье и вечность,

и бабочек желтых лёт в туманную млечность.

То тучи скользили прочь, то в ту же минуту

опять становилась ночь,

как ягоды тута…

И вот, за сквозной стеной сплетенных растений,

где воздух прошит луной и шаткие тени,

где духи ведут во мгле весенние игры —

увидел он вдруг к земле

припавшего тигра…

И горного ветра гул сменился затишьем,

рукав кимоно мелькнул летучею мышью.

В движении том была смертельная сила.

Ушла с тетивы стрела и цель поразила.

И, не усомнясь ничуть в посланце пернатом,

в долину продолжил путь

питомец Ямато.

Когда же расцвёл восток под пение птичье —

пришел со слугой стрелок за редкой добычей…

И многие сотни лун с тех пор вспоминают

пробитый стрелой валун

и дух самурая.

Чуть-чуть иное

Утро и Море, – мир акварельный!..

Гаваней крики, рынков соблазны.

Блики на бивнях таранов галерных.

Разноязыки, разнообразны

люди и страсти.

Туда – без опаски,

разом шагнуть… Или просто всмотреться,

как примеряет гротескные маски

солнцем любимая древняя Греция.

Маститый ритор, седой и курчавый,

успешный в искусстве писать доносы,

клиента ждет, опершись величаво

на свой резной кипарисовый посох…

Гроза и горе Пелопоннеса —

пират присматривает подругу…

Купец, спаливший во славу Гермеса

чужими руками чужую фелюгу,

нарядный, идущий смотреть дискобола,

во рту катающий косточку финика…

Ты сам, лицо опускающий долу

с кривой усмешкой старого киника…

Кулачный боец, напустивший лужицу

кровавой слюны и костного крошева,

с песка приподняться напрасно тужится…

Купивший девчонку-наложницу дёшево

поэт, скандирующий на агоре

напыщенный стих о гетере Лесбии…

…Ангел с глазами, таящими горечь,

ангел с меча пламенеющим лезвием…

Ночь над Элладой. Море мерцает.

В мире – ни зла, ни страха как будто…

Лодки, наполненные тунцами,

держат на север, к рыбацкой бухте.

Спящих рабов расслаблены спины,

спят винограда тёмные плети,

а на холме у храма Афины

между колоннами бродит ветер.

В дом проникая сквозь ставни неплотные,

трогает пламя в узорных плошках…

В комнате – две египетских кошки,

слуга, и в кресле – начальник сотни.

Он цедит сок, слугою налитый

из звонкой глины (стекла? фаянса?),

забыв Кирену, где смял гоплитов

и их убивал, как Ахилл – троянцев.

И он не помнит могильной глины

и мертвых улиц с вороньим граем:

он слушает флейту младшего сына,

а мальчик играет, играет, играет…

Безвестный скульптор на козьих шкурах

лежит, насытившись девы стоном,

лежит и думает полусонно,

как завтра утром, в честь Эпикура

он будет зачатье статуи праздновать,

как будет, оставив горячую талию,

резцами из мрамора пальцы выпрастывать,

тянущие ремешок сандалии…

Три друга, поклонники Демокрита,

в прохладном саду под старой оливой

сидят на траве, холстиной покрытой,

беседой о сути мира счастливые.

Там сыр, и смоквы, и чаши трёхлетнего

в мудрой пропорции с горной водою…

Подсвеченный лунным великолепием,

пастух молоко вечернее доит.

В верёвках мускулов руки смуглые,

он стар, ему шестьдесят без малого.

И лунное олово с медью углей

сплавляются в бронзу лица усталого.

Чуть-чуть иного рисунка, чем ныне,

Весы и Дракон, Береники Волосы…

…Тихо смеются ручьи в долине

и ангел, раскрывший Небо над полисом.

Пейзаж с ловушкой для птиц

Каменные печки-дома, вязов и кустарника вязь.

Стоя на вершине холма,

более, чем сам, становясь —

вслушайся, вдышись. Торопись бремени подставить плечо.

Брейгеля-мужицкого кисть.

Старого Брабанта клочок.

Верный, как испанский клинок – лодку и купальню, мостки

выписал его колонок,

врезал в сердцевину реки.

Каждое зерно сберегал. За четыре века до нас

видишь, как лежит