Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

Ветер, пойманный магией пляски,

дует порывисто. Ветру лю-у-бо!..

Льнёт, с грудями упругими ласков,

и холодит приоткрытые губы,

и раздувает поздний шансон

шалый муссон.

Крутятся времени плавные лопасти,

сеют мгновенные млечные радуги,

переплетают с таинственной ловкостью

зрелость печали и юную радость,

и, грешную нежность своей натуры

замаскировав леопардовым светом,

теснее сплетается мисс Футурум

в насквозь эротичной ламбаде с ветром.

А он, покидая её коварно,

устав провоцировать вёрткую талию,

снова вливается в русло бульвара,

где бредят витрины прекрасной Италией…

Там, в середине огромного вороха

белого шума и белого шороха,

влажного лепета изобилия —

люди уснули и автомобили,

и саксофона ночной клаксон

усугубляет сон.

«Мой добрый друг, лирический герой…»

Мой добрый друг, лирический герой —

он весь, как я, но репликат умнее!

Мы заняты заманчивой игрой,

и что-то в той песочнице умеем.

Нам рифмы не крутить на бигуди

и лавры не примеривать в гримёрных,

но майю на песочке разводить —

пускай пускает веточки и корни.

И я не маг, и он не соловей,

но вследствие эффектов нелокальных

ко мне приходит белый человек,

мой лучший вариант из зазеркалья.

Мой временный поверенный в судьбе!

Свои грехи, огрехи и печали

могу доверить одному тебе.

Поговорим – оно и полегчает.

Ты весел и остёр, у нас двоих

покуда профицит оксюморонов.

Но с энтропией местные бои

всё чаще переходят в оборону —

спина к спине или к плечу плечо.

Марионеткой театра Образцова

ты для меня не станешь нипочём,

мой кровный брат, близнец однояйцовый.

Мой славный клон! Куда я без тебя?

Осваивая практики и стили,

одним дыша и многое любя,

зачем-то ж мы с тобою расплодились.

И может быть, любезный мне двойник,

под этим солнцем мы не только тени.

Внутри стиходелической возни

мы чуем душу речек и растений,

полезный смысл, отчизны сирый дым…

В пространстве неслучайных комбинаций,

моё второе «я», гетероним,

давай почаще вместе собираться.

Vera rerum vocabula[22]

0. «Тоскует душа… и калёным вопросом…»

Тоскует душа… и калёным вопросом

в гортани заклинена фраза одна…

Как голым – на льдину, как ночью – по тросу,

как в реку – с обрыва, не ведая дна —

так я, ни единого слова не автор,

язык исчерпавший едва ли на треть,

пытаюсь наведаться в ближнее «завтра»

и в зеркале строф на него посмотреть.

Пишу в ожидании неких знамений,

живу, наблюдая стихов кутерьму,

и вот, тем не менее и к удивлению,

им удается, как никому,

представить ответ на проевший плеши —

а многим – так стоивший всех волос —

на сакраментальный «Камо грядеши?»,

на вредный для практики жизни вопрос…

1. «Представлять – приблизительно. Медленно к ней приближаясь…»

Представлять – приблизительно. Медленно к ней приближаясь,

опасаясь спугнуть…

Так охотится львица, отсутствием перемежаясь

на пути к обречённому гну.

Притворяться спокойным и будничным. Жить, как обычно,

оставаясь всегда начеку,

изучая размер и повадки вербальной добычи.

Так змея на суку

над тропою висит, зеленеет побегом лианы.

Примеряясь запрет обмануть,

ты исследуешь стилей и лексики дальние планы,

снаряжаешься в путь

за слоновою костью словес и заслуженной славой.

В глубине горделивой души

ты на формулы жизни затеял большую облаву,

но ещё не спешишь:

так овраги родятся, ветвятся кораллы и мангры

и смарагды растут.

Ты нацелился выследить суть, облаченную в мантры,

но случайно задремлешь – и тут…

2. «…Тут время застыло, и тёмный вертеп…»

…Тут время застыло, и тёмный вертеп

теней… а свет – как будто и не был…

иссохшая почва уводит к черте,

где блюдо земли прикасается к небу.

А там – ни луны, ни звёздной лузги.

То ли небо обтянуто чёрным сатином —

но только уже не увидеть ни зги,

(неведомой зги…) ни носков ботинок.

И страшно – вперёд, и поздно – назад,

и больше не вышептать «святый Боже»,

и смертной повязкой – мрак на глазах,

и травы – старой змеиной кожей,

и ухает темень, и лает шакал…

И дух замирает во мгле непролазной

за всё, что по глупости всуе болтал,

за каждую мысль, урождённую грязной,

за бранное слово, злосчастие лжи,

за уничиженье глаголов модальных

и приумноженье картонных медалей…

Проснуться!.. раскаяться!.. попросту – жить

и всё называть именами своими,

правдиво и правильно!..

Разве вотще —

искать Настоящее Имя вещей?

Ведь каждой дано при рождении Имя!..

Любой – сопоставлен таинственный код,

любая покорна творящему слову,

и верная фраза – насытит легко

хоть перлами истин, хоть кашей перловой!

Узнать бы…

Но если тому суждено —

тогда – в промежутке шакальего брёха,

сквозь копоть и пепел, во мрака прореху

спасением жизни приходит оно.

И страх выжигает, и гонит уродцев,

и собственной кровью питает закат,

и остро царапает плоть языка,

и всё не сорвётся…

3. «…В то утро – сорвётся с кромки прибрежной скалы…»

…В то утро —

                   сорвётся с кромки прибрежной скалы,

легко и безгласно расстелется в воздухе скользком

пернатое слово, кого – ни поймать, ни использовать —

и взмоет в струе восходящей.

И станут малы

сначала вопросы эстетики… этики… эти

благие и звучные смыслы… Исчезнут потом

отдельные камни и тропы. Воздушный поток,

слегка изгибаясь, параболу трассы наметит.

Утихнут фонемы и