Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

в берегах

твёрдый и туманный Маас.

Вётлы и прибрежный рогоз – в свежей и пушистой воде.

Утро. Наступивший мороз

веет от лесистых Арденн.

Снежная сырая постель, жёлтая небес полоса

светятся в голландском холсте,

прочном, как времён паруса.

Снег не проминая ступнёй, спелые угодья зимы

трогаешь… и копишь её

мельницы, низины, холмы,

птичий задремавший полёт, всякую лозину и тварь.

Море отражённое шлёт

призрачный прозрачный янтарь.

Чёрные фигурки сельчан – древними букашками в нём.

Клювы суетливо стучат.

Кормится лукавым зерном

то, что любят гёз и монах. Сытная дичина, дрозды

под приглядом буковых плах

споро набивает зобы.

Птицелов, кормящий с руки, каждому сторицей воздаст:

те, что на равнине реки,

так равновелики дроздам.

Тут вязанки он разжигал. Тут коптил и пёк про запас.

Тут в огне его очага

прахом разметался Клаас.

Время обретая, как дар, глядя на седые места

думаешь ли, где и когда?..

Там, куда глазам не достать —

видишь ли соборов кайму? Стрельчатые их чудеса

зыбятся в морозном дыму,

мстится, что растут к небесам.

Радуется жизни душа. Пепел укрывает туман.

Сладостно и горько дышать,

стоя на вершине холма.

«…Но в целом проблема навряд ли сводима…»

…Но в целом проблема навряд ли сводима

к инверсии времени и остальному

похожему.

         Ветер играет гардиной,

негаданным гостем гуляет по дому.

Хорошему дому. На остове крепком,

проросшем в сплочённый гранит плоскогорья,

как гриб-дождевик или ладная репка,

у мелкой лагуны холодного моря.

На склоне пологом, под месяцем талым

прилив охватил вересковую пустынь.

И вот – родники отливают металлом,

и тени родятся узорно и густо.

Ложатся на ветер полярные совы

по пеленгу пищи, по лемминга писку,

и ярко восходит звездой невесомой

корвета доставки зелёная искра.

Ночная приборка. Проворные крылья

над каждой поверхностью. Влажные блески

на свежих мазках Писсарро и Мурильо.

Столбцы статуэток угрюмы и вески,

а глянцевый камень жуков-скарабеев

пылает багрово, темно и устало.

Их много по дому. И властно довлеет

подробность и подлинность каждой детали.

Апрель – и, подобная белой лакуне,

зима отступает. И мхи лиловеют,

и рыхлые льдины плывут по лагуне,

и ветер по комнатам бродит и веет

весенним беспамятством, северной грустью…

…На куполе – пятна последнего снега,

и дом открывает приёмное устье

для семечка капсулы, канувшей с неба.

Там всякое: фрукты и овощи Кубы,

субмодули, древняя книга поэта

и женщины письма, которая любит,

но больше не сможет – собою об этом.

Рукою написаны… Тёмен и странен

его кабинет, где светлело ночами

от тихой улыбки её голограммы.

И образ Марии Челесты печален.

Закрыты каналы. Слепы терминалы.

Убивший источник хрональной заразы,

ничком у окна – человек, терминатор,

принявший судьбу и отдавший приказы.

Судья Атлантиды и времени лекарь…

Устала его коронарная мышца —

и нету у дома теперь человека,

знакомого с Буддой, Рамзесом и Ницше.

«Игуана лежит, обдаваемая океаном…»

Игуана лежит, обдаваемая океаном.

Под гнездовьями птиц, не оставивших в скалах пустот,

на уступе горы, утонувшем подножье вулкана,

на краю ойкумены из дикого туфа растёт.

Игуана лежит. Зародясь у Барьерного рифа,

разбивается вал, принося на крутых раменах

золотисто-багровое. Громоподобным редифом

мировой океан называет свои имена.

Игуана лежит на камнях. Орхидея заката

разгорается ярче и яростней. Вечность назад,

и сегодня, и, может быть, завтра – из брызг розоватых

на пылающий мир щелевидные смотрят глаза.

Далеко континенты. Природы цари и питомцы

заняты лишь собой, и посевом драконьих зубов

прорастает история… Но от громадного солнца

изливается встречная сила, тепло и любовь.

И пока этот остров лежит на груди океана,

а до гибели прежнего мира не так далеко —

артефактом планеты, чудесным и подлинно странным,

неизменным тотемом лежит допотопный дракон.

«Тот вечер, скучный и подслеповатый…»

Тот вечер, скучный и подслеповатый,

с полу́дня ладил серенький альков.

Тускнело… Бесприютных облаков

тащились неопрятные заплаты,

в селе желтели окна. Глубоко

внедрившуюся сонную истому

лечили там привычно, по-простому

(и, видимо, не с помощью «Клико»),

а поводом для новой опохмелки

служил канун Великого поста…

За воробьиной стаей мыслей мелких

лениво наблюдала темнота,

таилась в клунях и за кирпичами,

копилась под навесами дворов…

И тут внезапно, тучу расточая,

короткий ливень весело впорол.

Он хлынул!.. В назревающей ночи

он шёл, зиме не оставляя шанса,

и вряд ли кто серьёзно возмущался,

что он такую штуку отмочил.

Он убедил жуков и землероек,

что жизнь опять свежа и хороша,

он был азартен, по-апрельски бо́ек,

и без разбору – лавки орошал,

какого-то котяру-маргинала,

засушенный морозом палый лист…

Он ждать не стал особого сигнала,

а поступил, как истинный солист!

Немного позже будет минус восемь

и вялая весенняя хандра —

неважно. Всё кричало: – просим! просим! —

и он своё с избытком отыграл.

Он барабанил по железным шкурам

на тощих рёбрах стареньких стропил,

обильно и старательно кропил

воспрянувшую сельскую натуру,

особнячки и ветхие лачуги…

Не отменяя истин прописных,

он был необходим, как та пичуга,

которая не делает весны.

Лалангамена[20]

Путей не выбирая, довольствоваться краем,

прохваченным хронической хворобою,

признать его заслугой гибрид ружья и плуга —