Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев

Теперь, когда он всё успел очистить

и сделал всё и строже, и светлей,

проведены на нем изящной кистью

сквозные иероглифы ветвей.

Как снег идет!.. Какое наслажденье —

предчувствовать, увидеть, осязать —

и в памяти на нитку нанизать

изнеженных снежинок нисхожденье.

С какой-то элегическою ленью

пушинки-альбиносики летят,

летят, по миллиарду на мгновенье,

по промыслу, по щучьему веленью,

и почему-то таять не хотят.

Уже белей мелованной бумаги

дворы и крыши, склоны и овраги,

заснеженными площади лежат.

Как снег идет… Шуршит на каждом шаге…

Прохожие, бродячие дворняги

И прочие – ему принадлежат.

Мы счастливы присутствовать – не так ли? —

на этом удивительном спектакле,

где занавес подобен кисее.

А в нем и заключается сие

негромкое, но праздничное действо.

Мы все одним томлением больны,

и в этот час ни гений, ни злодейство

в своих поползновеньях не вольны.

Мы чувствуем, и, стало быть, живём.

А все, что утомилось бытиём

в событий торопливой круговерти,

затихло в летаргии, малой Смерти,

в неистощимой милости её.

«Под вечер снег изрядно измельчал…»

Под вечер снег изрядно измельчал,

но сыплет бодро. Верно, быть морозу.

Пушистая белёная вискоза —

дарёной шубой с божьего плеча.

Когда Стрибог волением своим

кристаллизует внешние идеи,

худеют тучи и слегка скудеют

разреженные горние слои.

Хозяин зим, распорядитель вьюг,

он знал, что нужно тут, и принял меры.

Холодное бурленье тропосферы —

его забава, промысел, досуг.

Дыхание морозных альвеол

рождает снег. Он дышит, будто пишет,

всегда разнообразно. Гений свыше —

уж он-то никогда не пишет в стол.

Спешат машины. Крыши порошат.

Уместны и чьему-то глазу сладки

небесной манны щедрые остатки.

Вот небо стало ниже, а ландшафт —

пригляднее и глаже. Ночь близка.

Исходит год на Главном репетире…

И всё бы ничего в подснежном мире,

когда бы не жестокая тоска.

«…И вот – поляризация цветов…»

…И вот – поляризация цветов,

союз ночного снега и – не снега

с напластованьем этого – на то.

И павший дух возвыситься готов,

когда приходит Альфа и Омега

порхающими звёздами в Ростов.

И вновь земля благословенна в жёнах!

Оснежены дотоле обнажённых

домов и улиц сонные тела,

сей город, вавилонская блудница,

смущённо и растроганно роднится

со щедрым небом.

Ночь уже бела,

хотя – декабрь и южные широты…

И снадобий не надо приворотных,

а только эта млечная фата —

большая шалость и смешная малость —

чтобы любовь сбылась и состоялась,

забытая с годами, как фита.

Посевом радуг будущего мая

рождается метель, загустевая

белилами на клёне и сосне

и мелом на еловых макловицах.

Душа – легка, и может притвориться,

что в волосах – один лишь только снег.

Весенний южный ветер. Ночь

Отодвинешь задвижку, уйдешь на крыльцо,

в темноту, как в футляр из уютного фетра,

распрямишься, вздохнешь, – и охватит лицо

неожиданной лаской прохладного ветра.

Он настоян на стеблях, пустившихся в рост,

он течет из прорехи небесного меха…

Зацветают черешни, и пригоршни звезд

наливаются светом на ветках ореха.

Наплывающий хмель, одинокая трель…

Это даже не ветер, а ночи дыханье,

это лепет садов, это новый апрель,

полусонное листьев и неба коханье.

И качается сумрака легкая зыбка,

и весна, примиряя со мной бытиё,

неоправданно щедро, за так, за улыбку

наполняет усталое сердце моё.

Летний западный ветер. Циклон

Отроги туч громоздятся с размахом,

достойным картины Рериха.

Уже с утра небосвод распахан

движеньем тяжкого лемеха.

Составом, рвущимся под уклон,

бригадой в панике брошенным,

идет циклон и гудит циклон,

неистовый и непрошеный.

Мильоны тонн воды волоча,

простёртый над континентом,

с землей сшивает свои обруча

змеящимся позументом.

Дойдя до нас через всю Европу,

он сделался лишь сильнее,

и глаз циклона, как глаз циклопа,

угрюмым огнем синеет.

Теперь из каждой облачной кручи,

белёсой, свинцовой, сивой,

он ливни выдавливает могучей

слепой центробежной силой.

И этой силой и пьян, и весел,

он так рычит поминутно,

что воды рек за пределы русел

стремятся потоком мутным.

Спешит, охальник, шумит, вражина,

творит по пути распутицу,

влеком косматой тугой пружиной,

как мельничный жёрнов, крутится.

И в третий день, растеряв понемногу

хозяйство свое лоскутное,

уходит рассерженным осьминогом,

чернильным пятном окутанный.

Еще грозит из последних сил…

Да был ли он или не был?

Скользит, кренясь на своей оси

к покатому краю неба.

А там, в степях, далеко позади, —

исчезнет. Куда и денется…

И выпьют степи его дожди,

как пьет из рожка младенец.

И млечный пар пойдёт от земли,

и скоро просохнут, верно,

и астраханские ковыли,

и огороды Оверни,

и солнце в росах зажжёт пожар,

и воздух станет высоким,

и коршун повиснет, слегка дрожа

в его восходящем токе.

Морской этюд с драккаром

Дела принимают дурной оборот,

ревёт штормовая погода…

От мысов Бретани, от бранных забот

под режущим ветром на север идёт

норманнский корабль из похода.

С поклажей, пропахшей солёной треской,

идет он, гонимый звериной тоской

к утёсам далёкого фьорда.

Белёсыми хлопьями пены морской

покрыта