Развод. Начальница моего мужа - Ирина Манаева

Найденный матерится и прячется за ладонями, и я понимаю, что ему куда больше, чем моему сыну. Когда намереваюсь наброситься на негодяя с кулаками, призывая к ответу, Тимур зовёт меня.

— Настя.

В углу нахожу сына. Он сидит на какой-то картонке, закрыв глаза и привалившись к ледяной стене, и не сразу осознаю: в сознании или нет.

— Марк! — голос срывается, слышится, как чужой. Делаю шаг, не замечаю бутылки, и чуть не падаю, успевая вовремя ухватиться за протянутую руку Тимура.

Сын открывает глаза и жмурится, узнаёт не сразу. Лицо помятое, странное. Явно хлебнул что-то у «местных», возможно, обменял на куртку и другие вещи.

— Пришла? — усмехается, словно мы играли в прятки, а я нашла его. — Что надо?

За спиной слышу угрозу второго полицейского, адресованную кому-то во тьме. И не могу оторвать взгляда от крысы, которая водит носом недалеко от места, где сидит Марк. Ненависть, страх, обида, боль, жалость — всё смешивается во мне в ядерную смесь.

— Поднимайся, — Тимур дёргает Марка за плечо, и тот делает вид, что никуда не хочет. Но готова поклясться, он ждал, когда его найдут. Он и сам не знал, что ему делать, как выйти из игры, в которую заигрался. — На выход, — Тимур не отпускает футболки, а двигает сына вперёд, и мы выбираемся под звон стекла, попадающегося под ноги, хруст мусора и просьбы тех, кто остался позади, забрать их с собой.

— Ну чего тебе надо? — Марк всё же вырывается из цепких пальцев полицейского, когда оказываемся на воздухе. — Я тебе не нужен! Иначе ты бы прислушивалась к тому, что я хочу! Вы не видите меня в упор. Ни ты, ни отец. Вы никогда не брали в расчёт мои чувства.

Подхожу почти вплотную. До сих пор трясёт. От Марка несёт какой-то несусветной дрянью, и я не желаю разбираться, что плещется на дне его желудка.

— Не нужен? — кривлю губы от обиды.

Он продолжает говорить, а я влепляю ему пощечину.

— Это первый и последний раз, Марк, когда ты выкидываешь подобные вещи, — говорю спокойно и решительно, хотя внутри всё дрожит. — Если ещё раз ты позволишь себе подобное — знай, я не стану искать, возвращать и прощать. Как только останемся наедине, расскажу тебе всё, что творится в моей чёртовой жизни. И только посмей не дослушать, потому что я скажу, что держала в себя это время. Что скрывала от тебя, не желая причинять боль. Потому что как раз щадила твои чувства! А потом уже выбирай свою правду и сторону.

Он стоит, не сопротивляясь. Пьяный, поблекший. Мой ребёнок.

— Мам… — шепчет, но тут же замолкает.

И в этот момент я хватаю его за ворот, прижимая к себе: крепко, отчаянно. Обнимаю, уткнувшись в шею, пахнущую дымом, улицей и болью.

— Дурак, — шепчу. — Господи, ты же дурак, Марк. Но живой. Живой!

Он стоит, держа руки по швам, пока я рыдаю на его плече, а потом ощущаю робкое объятие, словно ему стыдно делать это с собственной матерью. В первый раз за долгое время он обнимает меня по-настоящему.

Позади молчит Тимур. Отходит на пару шагов, давая нам пространство. Он знает, когда нужно просто быть рядом и ничего не говорить. Он знает, кажется, даже больше, чем кто бы то ни было. И уж куда больше Карпова, который совсем в другом месте. Спасает собственную шкуру, а не своего сына.

Отрываюсь от Марка и беру его за руку, ведя за собой. Последний раз он позволял это делать ещё в начальной школе. А теперь неуверенно плетётся следом, и я боюсь, что не смогу подобрать верные слова, чтобы заставить его одуматься. От этого будут зависеть наши жизни.

Мы садимся позади, и машина тут же срывается с места, оставляя в глубинах старого здания частицу моего Марка. Это просто вещь. Главное — что сын сейчас рядом. И от того, что я ему скажу, будет зависеть как долго он будет со мной.

Глава 34

Машина пахнет кофе из термоса, сигаретным дымом и чем-то успокаивающим. Может, просто Тимуром за рулём. Его напарник сидит рядом, ковыряясь в телефоне, а Тимур умело ведёт авто, как полагаю, к нашему дому. Двигатель шепчет ровно, через небольшие щели в окнах тянет прохладный воздух.

Сижу позади рядом с Марком. Он прижался к двери, будто боится моего взгляда или касания. Словно мимолётное объятие, подаренное мне там, уже ничего не значит. Стягиваю с себя куртку, отсюда чувствуя холод, прокравшийся в его внутренности, и набрасываю на сына. Он замирает, косясь в мою сторону, но ничего не говорит, и не отбрасывает её. Наоборот, кутается, чтобы укрыться сильнее.

Лицо бледное, подбородок дрожит. Он молчит. Я тоже. Слова сейчас излишни, а я пытаюсь прокрутить в голове то, что скажу ему дома. Услышит ли он?

И всё же сквозь темноту дороги, в ритме шин я чувствую: он рад, что я пришла и забрала его из этого ужасного места. Потому что уйти проще, чем вернуться. Вот где надо иметь смелость.

Тимур бросает взгляд в зеркало заднего вида, и мы смотрим друг другу в глаза короткие пару секунд. Я говорю ему мысленно, насколько благодарна, а он подмигивает, усмехаясь, словно сейчас не поздний час, а мы едем куда-то за город отдыхать.

Живот ноет. То ли от пережитого, то ли от несварения. И я снова вспоминаю, что должна стать матерью. И от этого становится грустно. А ещё страшно, потому что теперь это нужно лишь мне. Больше никому. Ни сыну, ни мужу, ни даже матери, которая слишком занята ремонтом. Единственная, кто действительно обрадуется, — свекровь. Посмотрит на меня своими удивительно добрыми глазами, а потом скажет, что это чудо.

Останавливаемся у дома, выбираясь на свежий воздух. Благодарю Тимура, который хлопает Марка по спине, как старого знакомого.

— Не обижай мать, она у тебя одна, пацан. Как только ты поймёшь это — всё изменится. Для всех людей ты — один из миллиона, из миллиарда. Но для неё, — указывает в мою сторону, — единственный и неповторимый. Осознай. Никто не будет любить и прощать тебя так, как мать. Поверь моему опыту, я много совершал ошибок.

Может, для Марка это пустой звук, но для меня слова, от которых мурашки.

— Давай, Настя, — обнимает на прощание Тимур, как старую знакомую, гладя