Развод. Начальница моего мужа - Ирина Манаева

Тут же прыгает в машину, и отъезжает, а мы остаёмся.

— Пойдём что ли, — киваю сыну, приглашая за собой. Чувствую, как меня покрывают одеждой. Марк возвращает куртку, и я улыбаюсь ему, оглядываясь из-за плеча. Всё же приятно почувствовать заботу от близкого.

Кухня кажется чужой. Как будто после обрушившейся на нас бури всё сместилось, даже стулья стоят не так, даже свет из знакомой лампы стал холоднее.

Не спрашиваю, будет ли есть, потому что лишнее. Просто достаю из холодильника колбасу, сыр, масло и хлеб. Согреться бутербродами с чаем, особенно, когда продрог от холода и страха.

— Я в ванную, — бурчит под нос Марк, тут же скрываясь. И когда оборачиваюсь — его нет. Прислушиваюсь к звукам. Вода включается. А он даже не взял ничего, чтобы переодеться. Ставлю чайник и иду к сыну в комнату. Добываю из шкафа домашние вещи: уютные, тёплые, такие знакомые. Подхожу к двери в ванную и стучу.

— Марк, вещи.

Он дергает щеколду, а я кладу на стиральную машинку одежду, не глядя. Всё как обычно, Настя, успокойся. Только внутри дрожат струной натянутые нервы.

Когда закипает чайник, разливаю по кружкам кипяток, и мятный дух напитка добирается до ноздрей. Сижу, обняв ладонями чашку, жду, когда появится сын. Сердце бьёт тяжело, как будто под каждым ударом придавленная боль.

Марк входит с мокрой головой и виноватым взглядом. Лицо серое, уставшее, но выглядит куда лучше того мальчишки, которого я видела в заброшенном доме. Он не смотрит в глаза, садится и ест молча, чуть сдвинув чашку. Ни слова, ни вздоха.

Смотрю на родного сына, которого выносила, растила, кормила, шла с ним через гранитные камни школы, через кубометры воды в бассейне, больницы, страхи. И чуть не потеряла из виду теперь.

— Думаешь, ты один сейчас ломаешься? — спрашиваю тихо, и голос дрожит. Он замирает на мгновение, но потом продолжает двигать челюстями, пережёвывая бутерброд.

Опускаю глаза в чашку, где отражается усталая женщина, в которой с ужасом признаю себя.

— Думаешь, мне легко? — продолжаю, не поднимая головы. — Что я родилась сразу матерью? Такой терпеливой и всепрощающей? Мне сорок два, Марк. А тебе пятнадцать. И самое моё большое заблуждение, что я видела в тебе ребёнка.

Поднимаю голову, усаживаясь так, что мой правый бок повёрнут к сыну.

— Ты повзрослел, и уже не стоит оберегать тебя от проблем, которые нависли над нашей семьёй. Ты хочешь стать старше — хорошо. Тогда будет тебе правда: жестокая и беспощадная. Без тайн и сокрытий, без заботы о твоём мире, который я пыталась оберегать.

Боковым зрением вижу, как сын поднимает голову. Он явно не понимает, к чему я клоню. Только пришла пора расставить все точки над «i».

Глава 35

Сидим с сыном на кухне, пока ночь заглядывает в окна, но разговор нельзя больше откладывать на потом.

— Думаю, ты заметил, что твой отец не пошёл тебя искать. Знаешь, где он сейчас?

Вопрос риторический, но всё же выдерживаю паузу.

— В очередной командировке. Я не желаю настраивать тебя против него ни в коем случае. Дети должны знать отца и мать, кем бы они не были. И уже сами выбирать, как поступать дальше. А факты такие: у Карпова две женщины, кроме меня. Надеюсь, ты понимаешь, о чём говорю. Одна — его начальница. Вторая — куда моложе твоей матери.

Поворачиваю голову в его сторону.

— И беременна.

Марк смотрит на меня не мигая, но сдвигает брови так, будто не понял. Я слишком хорошо знаю своего сына, чтобы считывать его эмоций.

— Да, ты не ослышался. Она ждет ребёнка от твоего отца. Брата или сестру — спроси у него сам. Я узнала об этом недавно и, как понимаешь, не стану жить с тем, кто меня предал. Тебе придётся выбрать родителя, с кем останешься, и я не призываю к тому, чтобы это была я. Только тебе решать, Марк. Единственное, о чём прошу — не говори ему сейчас ничего. Дай мне педелю, за которую я решу некоторые вопросы. Я не хотела укладывать на твои плечи подобный груз, но реалии таковы, что ты должен прозреть и понять, — делаю паузу, — не только тебе в этом мире невыносимо, не только тебя не понимают, не только тебя… предают.

Смотрю на свои руки, ковыряясь в ногтях. Сын продолжает молчать. Не вскакивает с места, не убегает, но и ничего не говорит.

А теперь, пожалуй, самое страшное. Ком стоит в горле, и я сглатывала его несколько раз, но он не намерен уходить. Снова смотрю на своего ребёнка, собираясь с духом. Словно я перед ним в чём-то виновата.

— Я тоже беременна, Марк.

Вижу, как сжимаются его кулаки, будто он пытается подавить в себе гнев и боль. Грустно вздыхаю.

— Можешь посоветовать мне аборт, потому что я старая, и ты стыдишься такой матери. Но дети не приходят в этот мир по расписанию, Марк. За редким исключением, если будем говорить об эко. Если думаешь, что я невероятно счастлива — ты совсем не знаешь собственную мать. Мне страшно, Марк. Раз уж между нами вечер откровений, то знай: я даже не представляю, что делать дальше. Словно мне не сорок два, а семнадцать. Единственное, в чём уверена: в разводе с твоим отцом. А ребёнок, он — часть меня. Как ты когда-то. Как твои дети будут частью твоей жены. Я не откажусь от него, даже если останусь одна. Но приму любое твоё решение, пожелай ты остаться с отцом.

Слёзы подступают, но я не позволяю им показаться. Последнее, что мне нужно, — жалость собственного сына. Мне важно не просто сказать, а стать услышанной! Подключи я слёзные железы, он решит, что это манипуляция. И отчасти будет прав. Так что эту часть своего монолога я приберегу для себя одной.

— А знаешь, что самое страшное? — решаю продолжить, потому что он так и не желает выдавать реплику. — Самое страшное: что ты встал против меня. Ты ничего не знал, но оттолкнул. Сбегал, показывал, как тебе плохо. А я всё это время только и делала, что держала тебя. Даже когда сил не было, я продолжала держать.

Он сидит, опустив голову. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Губы дрожат.

— Я говорю это не для того, чтобы тебя разжалобить, нет. Иногда мы ничерта не видим вокруг, а потом удивляемся, когда человек отгораживается от нас. А надо лишь самую малость — говорить и видеть.