В поисках разумного человека. Археология о самом древнем - Павел Владимирович Волков

В итоге технологических исследований и статистического анализа удалось определить, насколько близко удавалось людям, жившим на протяжении исследуемого периода времени, приблизиться к идеальному варианту работы с сырьем. Фактически — определить, насколько были развиты способности людей анализировать процесс расщепления и избирать оптимальную стратегию раскалывания камня.

После подсчета специального коэффициента (для каждого из хронологических этапов) были получены данные и об эволюции «технологического мастерства» людей, обитавших на территории изучаемого археологического памятника.

Что из этого вышло — лучше всего показать на графике.

График изменения коэффициента оптимизации процесса расщепления камня на памятнике Шоктас I

Картинка, как видим, получилась довольно любопытная... Стремительного взлета линии графика не прослеживается. Говорить можно только о незначительном прогрессе. Более того — наблюдаемая тенденция нестабильна.

Это означает, что человек в палеолите, прилагая максимум способностей и старания, достигал своих целей практически всегда с одинаковым результатом. Его труд был достаточным для обеспечения выживания и достоин очень высокой оценки. Вместе с тем. Живя в крайне неблагоприятных условиях, когда от работы с камнем зависела жизнь не только одного члена, но и всего сообщества, наши предки за очень долгий период времени не превзошли себя. Их умения и способности на протяжении почти полумиллиона лет оставались примерно на одном уровне. В интеллектуальных способностях человека в палеолите мы не видим ни прогресса, ни деградации (Волков, 2004).

Мастерство древних порой демонстрирует невероятные высоты. Отнюдь не все, что умели делать они, мы можем повторить. Раскопки постоянно преподносят археологам огромное количество столь замечательных палеолитических изделий, что сомневаться в высочайших способностях наших предков не приходится. Версию о радикальном позитивном эволюционном изменении мыслительных способностей человека в палеолитический период его истории, честно говоря, следует считать неубедительной.

Нечто большее

Я хочу сообщить вам еще об одном факте, который, может быть, не был доведен до вашего сведения.

Агата Кристи «Убийство на поле для гольфа»

Каждый советский школьник совершенно точно знал, что религия «произошла от слабости людей перед силами природы». А много лет назад, «испугавшись грома и молнии», волосатые дикари вдруг стали поклоняться идолам.

Многие наши современники даже не могут предположить, что первые люди на земле вполне могли знать Бога лучше, чем некоторые из их потомков.

В одной из своих книг по проблеме ранней истории человечества уже упоминавшийся советский идеолог пишет, что «на самых начальных этапах истории первобытного общества уровень развития производительных сил был столь низок, что интересы людей не выходили за пределы непосредственного труда по добыванию пищи, по обеспечению своего существования в данный момент». И что «религия в человеческой истории неизначальна. Если труд, изготовление орудий отмечает собой появление человеческого общества, то к религии это не имеет никакого отношения» (Борисковский, 1979. С. 208).

Если перевести эти цитаты на более простой язык, то получится так: в древности всегда так сильно хотелось кушать, что было не до Бога.

Религиозность человека «должна» была, как полагают материалисты, появиться относительно поздно как результат эволюции человека. А если в научной среде обнаруживались какие-то иные мнения, то это, как тогда говорили, давало «лазейку реакционерам и клерикалам». Чего допустить, конечно, было никак нельзя.

В реальности проблема крайне сложна. Обнаружить материализованные следы, отражающие атеистическое либо религиозное мировоззрение человека, жившего десятки и сотни тысяч лет назад, совсем не просто. Проявления религиозных чувств, как и любых других внутренних переживаний человека ранних периодов эпохи камня, следует искать лишь в непрямых, косвенных свидетельствах.

В археологии прямым доказательством религиозности человека обычно принято считать факты погребения умерших. Это убедительно.

Явные следы таких ритуальных действий в период позднего палеолита хорошо известны. Есть захоронения, датированные средним палеолитом. Более древних могил пока не найдено.

Хоронить, вообще-то, могли не только в земле. Из еще недавно бытовавших обычаев многих народов известны погребения и на поверхности. Умерших клали и на голые скалы, оставляя на съедение диким зверям и птицам, прятали среди веток или в дупла деревьев, опускали тела умерших в реки или — довольно часто — сжигали... Чего только не делали... Обнаружить следы подобных захоронений археологам в палеолите почти невозможно.

Людей тогда было немного. Земля большая. Мало что сохранилось до нашего времени.

Какие же еще находки, кроме погребений, позволяют археологам говорить о религиозности человека, жившего в более близкое к нам время, например, в эпоху неолита?

В первую очередь, к числу таковых можно отнести артефакты, традиционно интерпретируемые как «предметы культа».

В материалах археологических коллекций финала палеолита и неолита находок такого рода обнаруживается немало. Обычно это скульптурные изображения людей или животных, сложные для современного понимания, символические наскальные рисунки, гравировки на роговых или костяных пластинах и т. п.

Кроме перечисленных артефактов, к категории «культовых» можно отнести и так называемые «бесполезные орудия».

Так, при изучении находок позднего палеолита Дальнего Востока России была отмечена необычайная выразительность форм здешних каменных орудий (Окладников, Деревянко, 1977; Деревянко, Волков, Ли, 1998). Практически каждый тип инструмента выделялся своим внешним видом. Причем иногда достаточно разительно. Это значит, например, что древний нож для мяса отличался по форме от ножа для обработки рыбы и уж никак не походил на нож для строгания дерева. Как показали эксперименты, форма каждого из типов орудий в то время оптимально подходила для выполнения специализированной работы.

Совершенство орудий проявлялось не только в наличии удачных форм. Древние мастера с большим вниманием относились и к материалу, из которого они изготавливали свои инструменты (Волков, 1999. С. 41–63). Использовался не просто камень, удобный для расщепления и производства изделия, — во главу угла ставились еще и такие его свойства, которые должны были проявиться после изготовления из него орудия. Учитывались особенности будущего взаимодействия инструмента и того сырья, которое им придется обрабатывать.

Так, например, при производстве скребковых орудий мастер использовал в качестве сырья камни различных пород. Если инструмент требовался, скажем, для обработки шкурки зайца, скребок делали из мелкозернистого липарита. Если для выделки шкуры оленя, то орудие готовили из крупнозернистых, рыхловатых, не очень прочных песчаников. Рабочий край такого скребка постепенно выкрашивался и оставлял на поверхности обрабатываемой шкуры абразивный порошок, необходимый для качественной и эффективной работы. При выделке шкур крупных животных это заметно повышало производительность труда. Скребки, обладающие свойствами такого запланированного саморазрушения, являлись фактически идеальными специализированными инструментами.

Коллекция дальневосточных археологических памятников демонстрирует и удивительно удачные результаты расщепления такого минерала, как халцедон. Структура этого камня делает правильный процесс его раскалывания чрезвычайно сложным. Мало того, что в природе халцедон обычно попадается