История Николаевского кавалерийского училища (1823-1917 гг.) - Мария Борисовна Афанасьева

период жизни Школы был установочным и сохранился в памяти выпускников как „золотое время“ кутежей и развлечений в духе молодечества и гусарского ухарства. Тем не менее в эти годы активно складывалась система дисциплинарного контроля, которая была необходима для обеспечения осуществления учебного процесса. Установка этих правил нередко основывалась на отмеченных несовершенствах подготовки, которые препятствовали эффективному обучению воспитанников.

Пока преподаватель рассказывал о маневрах, мысли юноши зачастую занимали приближающаяся встреча с родителями, товарищами, прекрасной дамой или отдых в городе, балы и театры. Поэтому для того чтобы воспитанники не отвлекались от учебы, родственникам и другим гостям было запрещено во время занятий приходить в Школу[240].

Впоследствии подпрапорщикам и юнкерам было вовсе запрещено покидать классы – даже „для исправления естественных нужд“, под которые они зачастую маскировали дела, к учебе или здоровью не относившиеся, – с дозволения преподавателя или дежурного офицера[241].

Старшинство баллов по поведению имело принципиальное значение для дальнейшего профессионального развития воспитанника и выпускника. В среде молодых людей стимулировалось соревнование и стремление быть лучше, чем другие. Для этого, даже следуя на занятия, воспитанники выстраивались не по ранжиру, а по старшинству.

Так сложилась своя система поощрений и наказаний. Среди поощрений были: похвала или благодарность в приказе и / или в присутствии товарищей, хорошая характеристика воспитанника, подаваемая в разные инстанции, предоставление отпусков для досуга, назначения во дворец, добавление баллов за поведение, присвоение звания фельдфебеля, унтер-офицера, награждение подарками и др.

Среди взысканий были: замечание или выговор наедине или в присутствии товарищей, лишение отпуска, назначение внеочередных нарядов, снижение баллов за поведение, арест и содержание на хлебе и воде, перевод в низший класс, разжалование, исключение.

Самой популярной и действенной дисциплинарной мерой для воспитанников, отличившихся слабой успеваемостью и недостаточным старанием, был строжайший выговор и лишение права на отпуск со двора впредь до исправления[242]. Для николаевцев, так любивших проводить свободное время в разных заведениях столицы, это ограничение становилось самым досадным промахом, поэтому лучше многих мер стимулировало к исправлению.

Одними из самых серьезных проступков воспитанников были дерзость и „непристойное поведение“ в отношении преподавателей или иных лиц. При этом дополнительным отягчающим фактором становилось нарушение субординации и неподчинение старшим. Так, ослушание даже фельдфебеля могло подвести под арест с занесением в штрафную книгу[243].

В Школе следили за общей динамикой поведения воспитанника и, если проступки совершались неоднократно и допускавший их воспитанник оказывал негативное влияние на товарищей, систематически втягивая их в свои шалости, то после ряда взысканий следовало отчисление из Гвардейской школы в армейский полк[244].

Некоторые запреты юнкера и подпрапорщики нарушали с особым увлечением. Несмотря на строгий запрет, многие из них имели пристрастие к курению[245]. Как правило, одной трубкой-чубуком пользовались несколько воспитанников, которые складывались в особые артели и поочередно хранили у себя курительные принадлежности. Один из юнкеров, выполнявший эту функцию назывался „хозяйкой“. В его обязанности входило хранение трубки от посторонних глаз в своем шкафчике, набивание ее табаком и стояние „на часах“ для предупреждения товарищей в случае опасности. В курительной артели состояли даже некурящие, которые уповали на то, что статус „хозяйки“ даст им возможность быть частью группы, занять в ней определенное место и снискать уважение старших товарищей.

Корпусное начальство, безусловно, знало о таких проделках, но часто относилось к этому спокойно. Так, иногда во время курения табачный дым попадал даже в квартиру первого командира Гвардейской школы – П. П. Годейна – и распространялся по его комнатам, что должно было сулить серьезные неприятности нарушителям. Пока П. П. Годейн безмолвствовал, решением проблемы занимался его юный сын, который прибегал со словами: „Да перестаньте, господа, курить, у отца гости, и вся квартира в табачном дыму“[246].

Для предупреждения товарищей при приближении начальства использовались специальные кодовые фразы. Так, в пору, когда в Школе учился М. Ю. Лермонтов, в 1832–1834 гг., такой фразой стало словосочетание „Николай Николаевич“[247]. С самим поэтом произошел забавный случай, когда командир Школы генерал-лейтенант барон К. А. Шлиппенбах обнаружил поэта и его товарища за весьма странным занятием: желая продемонстрировать, кто из них сильнее, молодые люди гнули шомполы из гусарских карабинов и вязали из них узлы, причем, данные шомполы находились на казенном счету. Командир тут же отреагировал на увиденное: „Ну не стыдно ли вам так ребячиться! Дети что ли вы, чтобы так шалить! Ступайте под арест“[248].

Несмотря на наличие серьезных профессиональных компетенций многие офицеры и преподаватели не отличались педагогическим тактом. Это приводило к тому, что они допускали излишнюю грубость или отстранялись от своих учеников. Так, эскадронный командир Гудим-Левкович позволял себе вспышки гнева, хотя мемуаристы все равно вспоминают его добрым словом: „…был безукоризненно честен, но справедлив, держал нас в руках, и мы его боялись“[249]. Командир Школы П. П. Годейн, наоборот, не проявлял должной строгости, так что юнкера проносили „контрабанду“ из ресторанов огромными мешками прямо под окнами его квартиры.

Вечерами юнкера музицировали – собирались вокруг рояля, играли и пели хором. Лермонтов же в такие моменты любил запевать совсем другую песню, чтобы сбить всех с такта и посмеяться. Поэту особенно нравилось переделывать романсы в произведения со словами нескромного содержания, а потом исполнять их вместе с товарищами. Все эти затеи нарушали целый ряд действующих правил, но ребята и не думали прекращать. Шутливое творчество Лермонтова и его однокашников сохранилось в рукописных журналах. Подобная литература существовала „подпольно“, поскольку воспитанникам Школы следовало читать только те произведения, которые дозволялись к прочтению или входили в круг учебной или военной литературы.

Кроме музыки и чтения воспитанники увлекались разными играми. Вечерами они играли в шашки, домино или в косточки. Чрезмерное увлечение играми, по мнению начальства, мешало подготовке к занятиям, поэтому приказом по Школе эти развлечения в 1835 г. были запрещены, а дежурным офицерам вменялось в обязанность строго следить за тем, чтобы данный запрет не нарушался[250]. Однако подпрапорщики и юнкера продолжали засиживаться по ночам – играли, пили вино, читали романы.

Излюбленным запрещенным увлечением воспитанников Гвардейской школы была карточная игра. Азарт и задор заставляли многих молодых людей даже набирать долги, причем размеры этих сумм подчас бывали столь значительными, что расплачиваться по ним приходилось даже после выпуска. По прошествии многих лет один из выпускников Школы вспоминал: „Бывало, когда ляжешь спать, из разных углов долго еще были слышны возгласы: „Плие, угол, атанде““[251].

Начальство пыталось бороться с этими развлечениями, в приказах ограничивая личное время строго 22 часами. Но воспитанники, рискуя получить взыскание,