История Николаевского кавалерийского училища (1823-1917 гг.) - Мария Борисовна Афанасьева

засиживались и дольше. Под покровом ночи из тайников доставались разная провизия, лакомства, булочки с наливкой или вином. Даже фельдфебель, как вспоминал С. М. Сухотин, позволял себе вечерние лакомства[252].

Для своих забав подпрапорщики и юнкера часто обращались к наемной прислуге. Лакеи, пользуясь возможностью отлучаться по разным поручениям офицеров, брали и иные „поручения“ от воспитанников: приносили алкогольные напитки (так называемую „малину“), пирожные и иную дефицитную продукцию.

Несмотря на то, что лакеям запрещалось выполнять подобные указания[253], многие из них все-таки соглашались аккомпанировать своим господам на свой страх и риск. Известны случаи, когда прислуга, которая отказывались выполнять „приказы“, противоречившие установленным начальством правилам, подвергалась избиению. О таких случаях сообщалось начальству, которое выносило решение посадить воспитанника под арест и держать его „на хлебе и воде“. За удар дежурного лакея можно было лишиться свободы даже на всю неделю[254]. Если избиение сопровождалось особой жестокостью, то наказание усиливалось. Так, например, после избиения лакея нагайкой юноша был отчислен из училища в армейский полк[255]. В училище крайне не поощрялись жестокость и самодурство.

Случались и мелкие шалости, проказы. Например, юнкера могли „подделать кровать“ своему товарищу для того, чтобы тот с грохотом провалился, когда ляжет спать. Но во всем стремились видеть меру: „Мы, – писал впоследствии бывший воспитанник Школы, – отделяли шалость, школьничество, шутку от предметов серьезных, когда затрагивалась честь, достоинство, звание или наносилось личное оскорбление“[256].

Юнкера использовали комнаты для слуг в помещении офицерских квартир в качестве хранилища вина и штатской одежды для переодевания. В ней они могли незаметно самовольно покинуть Школу. В последнем случае воспитанники вели себя как настоящие щеголи, но если при этом попадались, то получали строжайший выговор[257]. Однокашник М. Ю. Лермонтова – А. Ф. Тиран – вспоминал: „Службу мы знали и исполняли, были исправны, а вне службы не стесняли себя“[258].

Снабжение запрещенной продукцией было наиболее востребовано в банные дни[259]. С этим обыкновением пытались бороться: был издан специальный приказ по Школе, чтобы в банные дни разделить воспитанников – по средам юнкера, а по субботам подпрапорщики. После всех процедур возвращаться следовало всем вместе, а не поодиночке[260], чтобы воспитанники не задерживались в бане и после нее с „малиной“ и прочими угощениями.

Больше всего шалостей творилось во время сборов в лагере. Выход за пределы училища был для воспитанников настоящим глотком свободы, а сама дорога в лагерь зачастую начиналась с приключений.

Вопреки всем распоряжениям, юнкера нередко переодевались в штатскую одежду и ездили на отдельной повозке или отставали от колонны, засиживаясь в местных заведениях. В лагерях подпрапорщики и юнкера заводили знакомство с местными лавочниками, которые снабжали их разными съестными деликатесами и алкогольными напитками. Узнав об очередном происшествии, начальство гневалось и издавало приказы, запрещавшие подходить даже к продавцам булок, но воспитанники все равно умудрялись покупать желаемое[261].

В лагере одним из любимых развлечений становилась рыбалка. Воспитанники уходили из лагеря „ловить рыбу“ на другую сторону пруда, скрытую о начальства, брали с собой запрещенные припасы. Эти „рыболовные“ затеи, конечно, не могли остаться тайной и впоследствии разрешались лишь по особому дозволению и только на стороне пруда, располагавшейся в лагере, что вовсе лишало такую „рыбалку“ всякого задорного смысла.

В ходе сборов воспитанники Школы контактировали с представителями других военно-учебных заведений. Это общение не всегда происходило мирно. Желавшие „показать себя“ молодые люди нередко вступали в конфликты, приводящие к дракам. Эти перебранки легко доходили до серьезных потасовок, в которых мог быть нанесен значительный ущерб здоровью юношей. Поддаваясь азарту, воспитанники могли даже схватиться за оружие: известен случай, как один из подпрапорщиков нанес морскому кадету рану в ногу штыком[262].

Первые юнкера, взятые из полков и привыкшие к самостоятельной и разгульной жизни, принесли с собой этот образ жизни в Школу, тем самым распространили „закваску кутильного направления“[263]. Эта свобода заметно выделяла подпрапорщиков и юнкеров Гвардейской школы на фоне строгости дисциплины кадетских корпусов. Вольные годы под руководством П. П. Годейна назывались „старой школой“ и отразились в коллективном сознании воспитанников как поистине „золотое время“ пребывания в учебном заведении. С назначением барона К. А. Шлиппенбаха в 1831 г. и далее отмечается усиление дисциплины и строгости, но „закваска старой школы“ продолжала быть частью традиции, пусть и в более скромном виде. В годы А. Н. Сутгофа произошли перемены: развлечения стали более приличными, и безобразие стало редким явлением[264].

После преобразований, проведенных в 1838 г., дисциплинарный контроль в училище заметно усилился, ведь возраст воспитанников учебного заведения стал очень юным: в Школу пришли мальчишки, за которыми необходимо было тщательно следить, поэтому прежние позволения должны были остаться в прошлом.

Поддержанием дисциплины в Школе занимались специальные воспитательные комитеты. Они должны были оперативно реагировать на все дисциплинарные нарушения, поэтому периодичность заседаний стала стабильно ежемесячной. Они обсуждали успехи в учебном и воспитательном процессах, искали проблемы, определяли круг воспитанников, требовавших самого внимательного присмотра.

На заседаниях комитета командиры эскадрона и роты гвардейских подпрапорщиков ежемесячно предоставляли списки юнкеров и подпрапорщиков для обсуждения их дальнейшего поощрения и взыскания. За хорошее поведение воспитанникам полагалась прибавка в один балл по поведению. За дурные поступки и взыскания, наоборот, балл могли понизить. Примечательно, что динамика изменения балла по поведению в отчетах такова, что к снижению баллов прибегали значительно реже, чем к их повышению. При снижении баллов руководствовались тем, имели ли взыскания повторявшийся характер, учитывали характер свершившихся проступков. Единичные замечания зачастую не фиксировались или лишь частично отражались в штрафных журналах, поэтому до сведения вышестоящего начальства они доводились редко. При этом анализировалось поведение юнкеров и подпрапорщиков не только в училище, но и за его пределами[265].

Укреплению дисциплины способствовало изменение статуса преподавателя. В 1836 г. с изданием „Положения о службе по учебной части при военно-учебных заведениях сухопутного ведомства“ к числу преподавателей стали относиться инспекторы классов, их помощники, преподаватели наук, языков, искусств, репетиторы наук и языков, библиотекари, смотрители кабинетов и музеев, а также помощники учителей. Все они считались состоявшими на государственной службе. Инспектор классов, находившийся во главе учебного процесса, назначался начальником учебного заведения из людей, „известных своими правилами, имеющих основательные сведения в науках и достаточную опытность в деле воспитания“[266].

Преподаватели получали право вести занятия на основании предварительных испытаний и разделялись на три рода:

1) военные и гражданские чиновники, которые, состоя на службе при одном из военно-учебных заведений или в другом ведомстве, занимались преподаванием учебных предметов только в свободное время от основной деятельности;