История Николаевского кавалерийского училища (1823-1917 гг.) - Мария Борисовна Афанасьева

в загородный отдаленный отпуск увольнять на три дня раньше тех ребят, которые успешно сдали все свои репетиции в срок. При этом в качестве воспитательной меры представлялось возможным сократить отпуск тем юнкерам, которые отличились неудовлетворительными отметками и поведением в течение декабря. Для нарушителей отдых мог быть даже сокращен на 1–3 дня в зависимости от того, какие проступки они совершали накануне праздников. Лица, отличавшиеся слабыми результатами, могли потерять целых три праздничных дня[293].

Различные меры дисциплинарных взысканий отразились в стихотворных воспоминаниях юнкеров:

Будешь жать то, что посеешь,

Отпуск твой, поверь, пропал,

Коль исправить не успеешь

До субботы скверный балл!

Будешь в скверном положенье,

В карцер даже попадешь

И, без всякого сомнения,

В отпуск долго не пойдешь![294]

Развитие военной педагогики стимулировало появление новых подходов в восприятии проступков воспитанников военно-учебных заведений, а дисциплинарные взыскания проходили модернизацию. Так, например, в 1914 г. на заседаниях дисциплинарного комитета шло активное обсуждение предписания ГУВУЗ, состоящего в запрете применять к юнкерам дисциплинарное взыскание в виде постановки под шашку или винтовку. В среде воспитанников применение этого взыскания называлось «сушить шашку» в случае наказания «зверя» или «идти на охоту», если наказывали «благородного корнета»[295]. Педагоги считали, что подобная мера взыскания пробуждала в юнкерах озлобление по отношению к оружию, которое они должны были любить, и являлась по отношению к ним унизительной.

Это взыскание стало активно применяться в 1910 г. по ходатайству начальника училища Е. К. Миллера ввиду неэффективности других средств наказания. Он руководствовался тем, что оставление без отпуска за маловажные проступки являлось слишком жестким взысканием, так как оно лишало юнкера необходимого для него отдыха после усиленных занятий в стенах училища, влияло на продуктивность его занятий и состояние здоровья. Арест в качестве средства немедленного воздействия за проступок применить зачастую было невозможно из-за недостатка карцеров на всех нарушителей. Этот просчет приводил к тому, что это взыскание приходилось иногда накладывать даже спустя месяц после совершения проступка, когда юнкер уже даже успевал забыть о причине своего ареста. Таким образом, эти меры не достигали своей исправительной цели, а наоборот, зачастую лишь озлобляли юнкеров, так как те могли даже не понимать, за что их посадили в карцер. Именно при отсутствии иной возможности наказывать за маловажные проступки стало применяться стояние под шашкой. По мнению членов комитета, более унизительным наказанием являлся арест, так как представлял собой лишение человека свободы[296].

В действительности сфера дисциплинарных взаимоотношений не всегда регулировалась формально. Одной из таких традиций являлись «похоронные обряды». «Хоронили» офицеров, преподавателей, сжигали учебники и конспекты.

Одной из самых известных церемоний были «похороны» инспектора классов. У этой традиции был свой детально разработанный ритуал: юнкера передавали друг другу «новость» о якобы полученной из Женевы телеграмме, извещавшей об ухудшении здоровья инспектора. По мере успешного прохождения экзаменов его «состояние» становилось все хуже и хуже. После окончания экзаменов следовал «летальный исход», и проводились «похороны» с использованием разнообразных реквизитов, переодеванием в костюмы и организацией бутафорской похоронной процессии. Судя по сохранившимся описаниям, такого рода «похороны» были очень пышными и шумными, они не могли остаться без внимания со стороны начальства. Следовательно, для осуществления традиции юнкера должны были заручиться поддержкой офицеров или хотя бы невмешательством с их стороны. Поэтому «похоронные обряды» устраивали в дни дежурства «добрых офицеров», которые делали вид, что не замечают творившихся нарушений. Бывали и такие случаи, когда дежурный офицер, обнаружив «похоронную» процессию, командовал: «Продолжайте!»[297].

Преподаватели сами иногда участвовали в подобных забавах. К тому же некоторые из них воспринимали такие действа как неотъемлемую часть традиций данного учебного заведения. Офицеры, не являвшиеся выпускниками-николаевцами, могли относиться к этим обрядам негативно, но такое случалось нечасто[298]. Примечательно, что даже инспектор классов, которого «хоронили», знал об этой традиции, но делал вид, что ничего не замечает. Например, генерал А. П. Цирг, прослуживший в училище два десятка лет инспектором классов, очень интересовался ритуалом в отношении себя и «как будто даже был доволен, когда узнавал, что его в должное время, с установленной традицией помпой похоронили»[299].

Конечно, не все воспитанники были нарушителями. Юнкера, добросовестно соблюдавшие все требования учебного заведения, могли рассчитывать на снисхождение начальства в разных случаях, например, при возникновении финансовых затруднений. Показателен случай, когда юнкер М. П. Транквилевский, будучи сиротой, со смертью своего дяди лишился единственного источника дохода, позволявшего ему оплачивать свое обучение в училище. Невозможность осуществления платежей поставила его в затруднительное положение. Он получил поддержку начальника училища, который лично составил ходатайство об отсрочке взносов до вступления юнкера в наследство[300]. Заступничество начальника обуславливалось тем, что юнкер состоял на хорошем счету – имел отличное поведение и хорошие отметки как по предметам, так и по строевым занятиям, а также был удостоен производства в портупей-юнкера. Все это позволило ему впоследствии окончить учебу и продолжить службу в 13-м уланском Владимирском полку. Начальство стремилось помогать своим лучшим питомцам, поощряя исполнительность и аккуратность по службе.

Ускоренные выпуски в годы войны способствовали притоку гимназистов, не имевших за спиной образования и выучки кадетских корпусов. При необходимости форсировать учебную программу все меньше учебного времени оставалось на воспитание. Педагогические комитеты регулярно обсуждали проступки юнкеров, число которых вследствие нарушения привычной системы подготовки возросло. Так, например, на пятый ускоренный курс поступило 267 юнкеров. Из них закончили курс только 250, а остальные были отчислены[301].

В 1917 г. произошло закономерное падение учебной дисциплины. Журналы дисциплинарного комитета 1917 г. отражают последние попытки педагогов восстановить ломавшуюся на их глазах систему военного образования и воспитания. Примечательно, что при принятии своих решений педагоги считались с неким «юнкерским комитетом», выражавшим мнение данного сообщества о том, насколько поведение юнкера соответствует общепринятым в данной среде правилам[302]. Слабость административного ресурса восполнялась неуставной традицией, выражавшей мнение: «Товарищами признан нетерпимым»[303]. Часть юнкеров покинули учебное заведение после Февральской революции, хотя все еще формально продолжали числиться в учебном заведении, другие же на фоне общей дезорганизации вооруженных сил позволяли себе самовольно отлучаться, пропускать лекции и репетиции. В училище стали нередки случаи воровства, хамства и неподобающего поведения в адрес преподавателей. К началу октября 1917 г. члены дисциплинарного комитета почти опустили руки: «…если мы не примем решительных мер, я боюсь, что в дальнейшем уже никакими мерами не удастся наладить постановку учебного дела и развал юнкеров пойдет быстрыми шагами»[304]. Все это стало проявлением системного кризиса, который охватил армию и государство. Справиться