Три четверти тона - Анна Аксельрод

– Почему?

– Ну, все очень изменилось. Иногда за один день власть менялась три-четыре раза. Но погромов боялись в городе больше всего…

– Дед, вас били?

– Нет, Кроха. У нас были замечательные соседи. Которые хорошо относились к моим родителям. Видимо, мой отец дал пару хороших советов по хозяйству одному купцу, с которым мы дружили. И мы были ему очень благодарны, что он всегда спасал нас.

– Спасал?

– О погроме в городе узнавали быстро. Обычно кричали на улице и громко стучали в ворота или в дверь. В этот момент родители быстро надевали на нас крестики: на Женю, Любу, Цилю и меня. И отводили в дом того купца.

– Крестики?

– Да, у нас были крестики. Специально для погромов.

– Зачем?

– Сосед сначала прятал нас в погребе, потом на чердаке. А потом сделал очень умную вещь: он надел на нас крестики и велел помогать по хозяйству. И сесть за стол вместе со своими детьми. Однажды в его дом ворвались погромщики и увидели нас за столом. Мы тогда ели суп. И все мы – и его дети, и я с сестрами – одинаково застыли и вопросительно посмотрели на него. А сосед был здоровенный и веселый мужик. И очень спокойно вышел с незваными гостями во двор…

– И что?

– Ничего. Мы пережили все погромы. Они заставали нас за обедом, за ужином, за работой по дому или в кроватях. Но на нас были крестики, и внешне мы не были похожи на евреев. И никому из незваных гостей и в голову не пришло, кто мы на самом деле…

– А он?

– Он выходил, спокойно улыбаясь, с ними на улицу. И всегда так же спокойно возвращался обратно.

– Погоди, а где же прятались ваши родители?

– Этого я не знаю. Но они никогда вместе с нами не ходили в купеческий дом. Кстати, о нашем свободном пребывании в этом доме тоже никому не рассказывали. Нас отводили туда тайком, никто никогда этого не видел. Поэтому даже если кто-то из соседей и указывал на дом еврея по фамилии Талалай, там никогда никого не находили. И все всегда обходилось мелкими потерями… Боялись родители, но ни я, ни сестры не пугались… Нам было очень надежно там.

– И что?

– Я учился в бывшей гимназии. Она уже называлась школой, но гимназические учителя остались прежние – из новгород-северской гимназии. Потом мы уехали в Джанкой, а потом я уехал учиться в Одессу. И стал архитектором.

– А купец? Что стало с купцом?

– Я не знаю. Я ведь потом переехал в Москву… Там, в квартире на Малой Бронной, где мне дали две комнаты как районному архитектору, мы начали свою послевоенную жизнь.

Этой ночью мне снился большой стол, и в голове вертелась фамилия доброго дядьки-купца, которую Дед, конечно, назвал мне. Она летала где-то рядом и никак не давалась на язык. Я набрала телефон отца:

– Пап, слушай! Дед когда-то рассказывал историю про погромы. Помнишь, был сосед-купец…

– Уралов! Его фамилия – Уралов…

– Жаль, что никто не пытался его найти.

– Я пытался. Я ведь был в Новгороде-Северском по просьбе Деда.

– Там хоть что-то осталось?

– Ничего. Совсем. Нет даже улицы, на которой они жили…

Я засыпала и смотрела в окно на купол православного храма в Зачатьевском переулке.

Где-то давно и далеко, в маленьком городке Новгороде-Северском, в большую комнату купеческого дома ворвались грязные злые люди. Люди, которые давно забыли, что когда-то тоже смотрели снизу вверх на потолок и дым из печки, сидя за столом на широкой скамейке и нетерпеливо болтая ногами, которые здорово не доставали до дощатого пола.

Они столпились на пороге и увидели дюжину детей, сидящих за этим длинным столом. На стене громко тикали часы. Двенадцать пар любопытных детских глаз вопросительно перевели взгляд с незваных гостей на невысокого крепкого мужика, который легко поднялся из-за стола и вышел с ними на улицу. Дождь, только что начавшийся с крупных капель, сильно зашумел по крыше.

А он широко улыбнулся и кивнул в сторону ворот соседей:

– Жиды живут там, в доме напротив. Только вроде уехали вчера…

Часы без кукушки

Дядю Яшу я не видела больше двадцати лет. Или время в Германии течет иначе, или в Мюнхене, где он сейчас живет, есть какой-то котел с молодильной водой, в котором он купается каждое утро. Но дядя Яша такой же, как и был.

Рано утром он сидит в фартуке на стуле в кухне столетнего мюнхенского дома, как сидел когда-то в кухне нашей квартиры в Гагаринском переулке, приезжая в гости к Деду и Бабуле из Одессы.

Мы всегда его любили. Как и он нас. И нередко во время его приезда в семье случалось что-то хорошее или смешное. Семейная легенда гласит, что в один из таких приездов родилась я.

А в другой его приезд через двадцать лет после моего рождения случилась смешная история, которая много лет нуждалась в достойной концовке. Однажды, сидя в кухне на Гагаринском под часами с кукушкой за обедом, Бабуля загрузила своего дорогого племянника Яшу важным делом: сломались ее любимые наручные часы и следовало отнести их в мастерскую.

По тем временам часы были необычайно хороши: круглые, без всяких ушек и вставлялись в корпуса с разноцветными ремешками. В комплект входило три корпуса разной формы и разного цвета металла, а ремешков было почему-то четыре. И Бабуля всегда могла подбирать разные сочетания «корпус-ремешок» под любую одежду и любые украшения, вызывая восхищение родни и друзей.

Я хорошо помню, как обед закончился, часы с кукушкой пробили три, Бабуля попросила дядю Яшу отнести сломанные часы в мастерскую, а он с радостью согласился. Потому что очень любил тетю Милю.

Она сразу же отнесла часы в прихожую и положила их на столик под зеркалом, чтобы он не забыл их взять с собой. Потому что очень любила эти часы.

Вернувшийся из магазина Дед увидел часы под зеркалом и тихонько завернул их в газету. Потому что очень любил свою жену Милю и не хотел, чтобы часы поцарапались или разбились.

Дядя Яша, одеваясь в прихожей через пару часов перед выходом на улицу, увидел скомканную бумагу на столике под зеркалом и выбросил ее в мусоропровод. Потому что очень любил тетю Милю и дядю Лёву, которые любили порядок.

Вечером, когда часы с кукушкой пробили восемь, он вернулся домой и поучаствовал в расследовании, куда исчезли тети-Милины часы. Через полчаса поисков и выяснений Дед побежал узнавать, не вывезли ли