Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Луны блестящая монета.

Нам по ту сторону ограды

Ждать приговора иль пощады?

Сижу на помойке Бога, на самом конце земли;

Гор нависает угроза, река швыряет песок;

Я в душу свою глазею, но вижу одни нули;

Гадаю: зачем я создан? Каков же будет итог?

Итог! Так близка развязка. Слыхали вы плач мужской?

(Когда, раздирая душу, рыданья кипят в груди.)

Вот так я рыдал нередко, и слезы текли рекой;

А ныне они пропали – всевечный покой впереди.

Покой! Все вокруг покойно; прозрачная тишина;

В мехах белоснежных горы и в золоте склон холма;

И бурный поток Юкона, вздымающий ил со дна —

Ему я обязан тем, что еще не сошел с ума.

Днем – это монстр ужасный, ненасытимая тварь,

То масляные воронки, то пенный водоворот,

А ночью – Титан ворчащий, кривляющийся дикарь,

Что вечно жаждет покоя и вечно спешит вперед.

Он ищет людские жертвы, но я его нрав струню,

Я знаю его повадки, и он мне слугой быть рад.

Рублю я в лесу деревья, и в Доусон их гоню,

Там дерево – это виски, и дамы, и – после – ад.

Ад и посмертные муки. Мне бы остаток лет,

Сбросив заботы бремя, радостно домотать.

(Неверие в искупленье – горчее горечи нет,

И богохульные губы не могут молитв читать.)

Бессильный, как жук, который пришпилен иглой судьбы;

Цепляющийся за прутья смертник в глухой клети;

Внутри огромной Вселенной я нехотя жду трубы,

И падает мне на плечи звездное конфетти.

Смотри! Вдали, над долиной рапира пронзает тьму,

Светит белый прожектор и близится пароход.

Плывет он, залитый светом, трубы в густом дыму,

Груз из надежд и страхов уверенно он везет.

Смотрю, как на откровение, я на его водорез;

На палубе светятся лица; бегут от колес струи.

В сердце укол; и молчанье обрушивается с небес.

И темнота. Лишь Богу известны чувства мои.

Меня вы, быть может, видели; быть может, вам стало жаль

Бродягу из глухомани, где нет проезжих дорог.

Однажды вы понапрасну обшарите взглядом даль,

Отверженный, бесполезный, я буду от вас далек.

Я прожил свой век скучливым, бессмысленным постояльцем,

Небрежно, неаккуратно считал я свои года,

И сумма вышла ничтожной. О смерть, своим влажным пальцем,

Как кляксу бедовый школьник, сотри меня навсегда!

Перевод Ю. Лукача

Песня губной гармошки

(Приношу извинения автору «Песни банджо»)

Я – простая штука: олово да рог;

    Легион потерянный идет за мной;

Коль по части «vox humana» ты не строг,

    Пара даймов будут сходной мне ценой.

Слишком сложные пассажи обхожу;

    И в тональность попадаю не всегда;

Но за ночью ночь я верно вам служу,

    Утешаю, если встретится беда.

Мал размер и унция-другая вес,

    Для жилетного кармана – в самый раз;

А когда, усталый, ты на койку влез,

    Растянул, кряхтя, суставы в поздний час,

Достаешь меня, и простенький мотив

    Полегоньку наиграешь в тишине;

Молод, дров не наломав, слегка слезлив,

    Тот мотив когда-то пел ты при луне.

И задумчивым становится твой взгляд,

    Посреди рулады мой прервется звук;

И – печальней вздох услышит кто навряд —

    В боковой карман меня обронишь вдруг.

Все же чем-то приободренный слегка,

    О твернув к стене усталое лицо,

Думаешь: не так-то жизнь моя горька —

    Пусть растяпа, но не плох в конце концов.

Помнишь ли глухой полярной ночи мрак;

    И стоянку у каньона на пути;

Крохотный огонь палатки ярок так;

    Свет чахоточной луны угас почти;

Ужин твой готов, от печки пышет жар;

    Хоть устал – доволен ты своим житьем?

И играешь – трудно, что ли! – до губной упрямой боли,

    Глухомани вызов бросим мы вдвоем.

Помнишь резкой вспышки хлещущий удар,

    Бездну влажной черноты над головой;

Молний и дождя обрушенный кошмар;

    Над стадами – ветра погребальный вой;

На лошадке диковатой ты один,

    От седла устал и холодом добит?

«Пересмешника» тогда пусть послушают стада —

    Голос мой и бессловесных веселит!

Помнишь берегов на горизонте край;

    Рев волны и ветра в сумрачной вражде;

Ночи – видно, крышка нам, ты так и знай;

    Дни – и снова бьешься в ледяной воде;

Резкий свист снастей, волна – что водопад;

    Мертвенно-синюшной пены жуткий вид?

Но «Бен Болт» и «Клементина» выступают заедино,

    «Диксиленд» твоих товарищей взбодрит!

Веселится банджо – Младший Сын поет,

    Перевод из дома – вот его мотив;

Я же – голос тех, кто ничего не ждет,

    Кто доволен, день у жизни отхватив;

Кто изнанку знает от младых ногтей;

    Чье наследие – тяжелый, горький труд;

Голос изнуренных, стершихся людей,

    Что рабами моря и земли слывут.

Я – Стэйнвей убытков или неудач;

    Страдиварий промотавшихся дотла;

В преисподней водит пляску бес-ловкач,

    Но меня и там приветствует зола;

Человечества неугомонный дух,

    Я со смертью поиграю в поддавки;

Даже если прочь с откоса полетим мы, как отбросы,

    Мой победный вопль раздастся шутовски.

Скромная вещица – олово да рог;

    Я – присловье, прибаутка, мишура;

Виртуоз сдержать презренья бы не смог;

    Но бывает, что иду я на ура.

Лесоруба и забойщика спроси;

    Кочегара, моряка спроси о том;

Верен мне пастух в долине, жнец на желтой плоскотине,

    Среди них – непритязательный мой дом!

Перевод Е. Кистеровой

Тропа девяносто восьмого года

I

«Золото!» Мы