Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

И сразу понял – таежник безумием поражен;

Он с бородой опаленной сидел, припав к очагу,

И жуткую песнь безумца тянул без устали он:

«Я прилежно мою-мою мой песочек золотой,

Глубже, глубже рою-рою бережочек мой крутой,

Золотишко уважаю – и в поток осторожно погружаю мой лоток!

Потрудившись злата ради – поручусь: я с оркестром при параде ворочусь!»

Был он худой, как щепка; что пес побитый, скулил;

С ним Клэнси долго возился, словно с младенцем мать;

В меха закутал безумца, на сани его взвалил,

И, роздых не дав упряжке, назад поспешил погнать.

Тогда Глухомань сказала: «Парень дерзок, силен;

Он ярость мою познает – с ним сделаю, что хочу;

Снегами его засыплю; а силы растратит он —

Я выпрыгну из засады и в лед его вколочу.

Стисну его в объятьях, прижму к груди ледяной,

Путами лютой стужи свяжу его по рукам;

От тишины оглохнув, сбившись в буре ночной,

Станет он мне наградой, добычей – моим волкам».

Плелись они Глухоманью; вокруг шумела тайга;

Буря в лицо хлестала; послушны ее вытью,

Яростно, неустанно на них кидались снега,

А сзади мурлыкал безумец безумную песнь свою:

«Хей-хо, хей-хоп, что сугроб – то гроб,

А на сердце легко вполне;

Я умыт-побрит и хорош на вид,

И о чем печалиться мне?

Ухмылка луны – и смертные сны,

Вижу мерзлую смерть во мгле;

Хей-хо, хей-хоп, ветер дует в лоб,

Погибель ждет, могила и гроб

В ледяной золотой земле».

Дни, что темнее ночи; слепая ярость пурги;

Ветер хлещет бичами, жалит и жжет огнем;

Взвихренная пустыня, где не видать ни зги;

Край бессмысленной злобы – все это день за днем.

Черная безнадежность, черный буран ночной,

Ужас окоченелый и бесконечный мрак;

Тщетное ожиданье света – а за спиной,

Скорчившись, тянет песню тронувшийся чудак.

Стужа ползет за ворот; стужа за горло – хвать;

Кажется, не согреться и под двойной дохой;

Думал ли дерзкий Клэнси, что доведется стать

Нянькой при сумасшедшем в лапах зимы глухой?

Буря утихла; ясный встал над тайгой восход;

Льдистый купол небесный светом его озарен;

Страх по снежной пустыне бродит и стережет,

Злобный и неотвязный, жертвы желает он.

Сдохнет вожак упряжки – режь постромки долой!

Рвет пристяжную кровью – пуля нужна, не плеть!

Бей, лупи их остолом – пусть подымают вой!

Тяните! Остановиться – то же, что околеть.

Биться с врагом-морозом Клэнси не в первый раз;

Боль в задубевших пальцах, лыжный ремень – как нож;

Щеки он обморозил и роговицу глаз,

Но дикая песнь безумца – вот что вгоняло в дрожь.

Круче и круче стужа, зубы ее остры;

Дьявольским переплясом тешится Глухомань;

Где-то на горизонте еле видны костры;

В сердце оледенелом теплится искра: встань!

Клэнси, солдат закона, смерти не покорясь,

Надежду почти утратив, бился – и поборол;

Выстоял в поединке; боль выносил смеясь;

Смеясь, стеная, страдая и спотыкаясь – шел.

Собаки еле тащились – почти из последних сил;

Глаза застилало туманом – тропу он видел едва;

Глушь праздновала победу – но Клэнси провозгласил:

«Думаешь, одолела? Не сдамся я – черта с два!»

И вот уже близко лагерь – осталось пройти прогал;

Лицом обмороженным черен, от инея смертно бел,

Окаменевшие ноги он тяжко передвигал —

А чокнутый бедолага был невредим и цел.

И Клэнси ввалился в казарму, и плюхнулся у огня

(Начальник оторопевший сказал ему: «Ты герой!»),

И топнул ногой – обрубком, где раньше была ступня,

И громко запел, а песня была как собачий вой:

«Ворочусь к моей любимой, по которой я грущу!

Гору золота любимой я в подарок притащу!

Прямо в губы поцелую – прямо в губы, вот дела!

Я горжусь моей любимой – целый год меня ждала!»

Перевод А. Кроткова

Затерянный

«Чёрное небо над белой землёй,

    Ветер бушует, буран метет…

Ох, отец, как там сын наш родной?

    Пусть Господь его сбережет!»

«Мать, да не так уж ночь и страшна.

    Парень вырос, его не сломать.

В северном небе, небось, луна…

    Скоро утро, надо поспать…»

«Что-то не так с погодой. Как потемнело вдруг!

Где же тропа знакомая? Пропал ее даже след.

Лощины да буераки куда ни взгляни вокруг,

А нашей стоянки лагерной даже в помине нет.

Снежные валят хлопья в мертвенной тишине,

И нет в этой тьме кромешной пути и дороги мне.

Стужи такой зловещей я не видал вовек.

Мороз, наверно, за сорок, режет он, точно нож.

И ошалелый ветер крутит сыпучий снег,

Он так ревет и рыдает, что пробирает дрожь.

Он душит меня, сжимая в объятиях ледяных…

Господи, защити меня от привидений ночных!..

Вьюга с пути сбивает, не разглядеть ни зги.

Остановиться – значит, безропотно замерзать…

Господи, до рассвета мне дотерпеть помоги,

И я те молитвы вспомню, каким научила мать!

Лагерь, наверно, близко, а я всё кругами хожу…

Стой, там какой-то проблеск!.. Слышен как будто крик!

Крикнуть в ответ? Что толку? Лишь глотку себе надсажу.

Сразу меня заглушит ветра звериный рык!..

А там ребята, наверно, греются у костра.

Они – хотелось бы верить! – законы Севера чтут.

Вот соберутся скоро, не станут тянуть до утра

И, плюнув на снег и ветер, на выручку мне пойдут.

Что же они отыщут в сугробах на трудном пути?

Обледенелую руку? Снегом набитый