«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

к этому, 15 мая был для Булгакова юбилейным днём – ему в тот день исполнялось 30 лет. Поэтому после премьеры спектакля молодой драматург на свои деньги устроил банкет, который ему обошёлся в семь тысяч рублей. Но праздник был всё-таки испорчен, так как во Владикавказе раскрыли заговор бывших белых офицеров, и город с 14 мая 1921 года был объявлен на военном положении. Начались аресты.

Татьяна Николаевна Лаппа рассказала Леониду Паршину:

«Оставаться во Владикавказе было нельзя. Владикавказ же маленький городишко, там каждый каждого знает. Про Булгакова говорили: «Вон, белый идёт!» Я раз около театра стою, денщик наш бывший подходит:

– Здравствуйте, барыня!

– Ты что, с ума сошёл? Какая я тебе барыня?

– А кто ж вы теперь будете? Муж-то ваш доктор?

– Доктор.

– Не помер тогда?

– Жив. Вот в театре для вас выступает. А вы в цирк норовите идти. Не называй меня барыней больше.

– Как же вас называть теперь?

– Татьяна Николаевна.

В общем, если б мы тогда остались, нас бы уже не было. Ни меня, ни его. Нас бы расстреляли. Там же целое белогвардейское гнездо было: сын генерала Гаврилова, Дмитрий, предлагал в их подполье работать, но я отказалась. Потом захотел завербовать медсестру из детского дома, который в их особняке был, а она его выдала. Тут и начальника милиции арестовали, где я раньше работала. Он тоже контрреволюционером оказался. Ну, и надо было смываться».

Ещё раньше, в феврале 1921 года Михаил Афанасьевич в письме двоюродному брату Константину Булгакову задавал себе вопросы и сам на них отвечал:

«Как одет, что ем… не стоит писать…

Что дальше?

Уеду из Владикавказа весной или летом.

Куда?

Маловероятно, но возможно, что летом буду проездом в Москве.

Стремлюсь далеко…»

Но, чтобы уехать, тем более далеко, нужны деньги. Чтобы заработать необходимые для отъезда деньги, Булгаков напишет злободневную для советской власти пьесу из жизни горских народов под названием «Сыновья муллы». (Замечу, что эта пьеса с успехом шла на сценах северокавказских театров вплоть до середины тридцатых годов.)

Своё отношение к написанной им пьесе Михаил Афанасьевич изложил в автобиографической повести «Записки на манжетах».

«Сто тысяч… У меня сто тысяч!..

Я их заработал!

Помощник присяжного поверенного из туземцев научил меня. Он пришёл ко мне, когда я молча сидел, положив голову на руки, и сказал:

– У меня тоже нет денег. Выход один – пьесу нужно писать. Из туземной жизни. Революционную. Продадим её…

Я тупо посмотрел на него и ответил:

– Я не могу ничего написать из туземной жизни, ни революционного, ни контрреволюционного. Я не знаю их быта. И вообще, я ничего не могу писать. Я устал, и, мне кажется, у меня нет способности к литературе.

Он ответил:

– Вы говорите пустяки. Это от голода. Будьте мужчиной. Быт – чепуха! Я насквозь знаю быт. Будем вместе писать. Деньги пополам.

С того вечера мы стали писать. У него была круглая жаркая печка. Его жена развешивала бельё на верёвке в комнате, а затем давала нам винегрет с постным маслом и чай с сахарином. Он называл мне характерные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу. Он тоже. И жена подсаживалась и давала советы. Тут же я убедился, что они оба гораздо более меня способны к литературе. Но я не испытывал зависти, потому что твёрдо решил про себя, что эта пьеса будет последним, что я напишу…

И мы писали.

Он нежился у печки и говорил:

– Люблю творить!

Я скрежетал пером…

Через семь дней трёхактная пьеса была готова. Когда я прочитал её у себя, в нетопленой комнате, ночью, я, не стыжусь признаться, заплакал! В смысле бездарности – это было нечто совершенное, потрясающее! Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества. Не верил глазам! На что же я надеюсь, безумный, если я так пишу?! С зелёных сырых стен и из чёрных страшных окон на меня глядел стыд. Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь… От людей скрыть. Но от самого себя – никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!..

В туземном подотделе пьеса произвела фурор. Её немедленно купили за 200 тысяч. И через две недели она шла.

…За кулисами пожимали руки.

– Пирикрасная пыеса!

И приглашали в аул…

…Бежать! Бежать! На 100 тысяч можно выехать отсюда. Вперёд. К морю. Через море и море, и Францию – сушу – в Париж!»

В апреле 1921 года, то есть за месяц до премьеры «Сыновей муллы», Булгаков писал своей сестре Надежде Афанасьевне Земсковой (Булгаковой) в Москву:

«На случай, если я уеду далеко и надолго, прошу тебя о следующем: в Киеве у меня остались кой-какие рукописи – «Первый цвет», «Зелёный змий», а в особенности важный для меня черновик «Недуг». Я просил маму в письме сохранить их. Я полагаю, что ты осядешь в Москве прочно. Выпиши из Киева эти рукописи, сосредоточь в своих руках и вместе с «Сам.» и «Турб.» в печку.

Убедительно прошу об этом».

Во второй половине мая 1921 года он вновь пишет сестре Надежде в Москву:

«Дорогая Надя, сегодня я уезжаю в Тифлис – Батум. Тася пока остаётся во Владикавказе.

Выезжаю спешно, пишу коротко.

…В случае отсутствия известий от меня больше полугода, начиная с момента получения тобой этого письма, брось рукописи мои в печку.

…В случае появления в Москве Таси, не откажи в родственном приёме и советах на первое время по устройству её дел…»

Даты на этом письме нет. По-видимому, оно было написано в спешке 26 мая, так как именно в этот день Михаил Булгаков через Баку уехал в Тифлис, оставив во Владикавказе жену. Татьяна Николаевна присоединится к мужу уж в Тифлисе, когда получит сообщение, в какой гостинице он остановился.

Прожив какое-то время в Тифлисе, Булгаковы в начале августа добираются до Батума. В планы Михаила Афанасьевича входило уехать из России вместе с женой, но, по свидетельству тех, кто его знал, деньги у Булгакова никогда не задерживались, поэтому приехали в Батум они уже без денег. Продав кое-что из личных вещей, Михаил Афанасьевич сажает Татьяну Николаевну на пароход до Одессы, и уже 24 августа Татьяна Николаевна добирается до Киева, а потом и до Москвы. Сам Михаил Афанасьевич остаётся в Батуме, надеясь, что он сможет хоть в угольном трюме, но добраться до Европы.

И вот тут – в Батуме – Михаил Булгаков встретил Осипа Мандельштама, которого до этого только мельком видел в ЛИТО во Владикавказе.

Но, прежде чем говорить о тех последствиях для Михаила Афанасьевича, которое имела эта случайная встреча в Батуме, следует остановиться на некоторых эпизодах из жизни Мандельштама в годы Гражданской войны в занятом белогвардейцами Крыму. Эти эпизоды помогут нам понять, почему одежду рыцаря, в которого в конце романа превращается Коровьев – Фагот, автор «Мастера и Маргариты»