Опустошение. Автобиография гитариста Lamb of God Марка Мортона - Марк Мортон

кач в стиле Breadwinner, но они делали это в контексте полностью развитых песен с мрачной и жесткой атмосферой индастриала и сложных апокалиптических текстов. Огромное музыкальное влияние оказывали на нас и наши друзья, и моя новая группа доставляла мне невероятное удовольствие от возможности играть музыку – уже много лет я не испытывал ничего подобного.

Весной 1995-го Burn the Priest впервые выступили на публике. Мы сыграли три песни в компании друзей. Это даже не было запланировано. Мы вчетвером оказались на какой-то вечеринке. Увидев, что там выступает группа, решили тоже попробовать. Когда они объявили перерыв, мы надменно спросили, можно ли сыграть несколько песен на их аппаратуре. Пока они экали и мэкали, говоря, что это не очень хорошая идея, мы взяли их гитары и рубанули, словно в здании взорвалась бомба. Мы были лучшими! Мэтт играл риффы левой рукой, а правой держал в руке бутылку бурбона и пил. Крис сломал педаль, а потом просто начал бить по бочке ногой. Это был настоящий хаос, но зрелище еще то! Было идеально. А потом все закончилось. Абсолютно все. Я начал собирать вещи и готовиться к отъезду в Чикаго.

Уезжать из Ричмонда оказалось сложнее, чем я ожидал. К тому времени, как мы перебрались в Чикаго, парочка друзей, желавших сменить музыкальную тусовку и сцену, отправились вслед за нами, так что нас было пятеро. С двумя из парней я заехал в дом в районе Чикаго под названием Лейквью, прямо на Эшленд-авеню. Было хорошо, что со мной находились друзья из Ричмонда, но меня снова быстро накрыло знакомое чувство тоски по дому. Я начал сомневаться в правильности своего решения. Burn the Priest были особенными. Я знал это. И теперь, когда я наконец попал в группу и все казалось правильным, я взял и свалил. Кэмпбелл сказал мне, что они собираются продолжать. Когда я уехал, Мэтт тоже ушел из группы, но на наше место пришел новый гитарист по имени Эйб Спир. Я немного завидовал, потому что хотел быть с ними, но больше обрадовался тому, что после моего ухода проект не загнулся.

Я устроился поваром в The Chicago Diner, ресторан для вегетарианцев и веганов на Халстед-стрит. Кулинарный опыт уже имелся, да я и сам семь лет был вегетарианцем, поэтому мне такая работа подходила. Ресторан находился прямо в центре района, известного как Бойстаун, эпицентра крупного сообщества местных геев. Общественное сознание 1990-х к этому времени уже оказало на меня влияние, я считал себя человеком широких взглядов и думал, что могу спокойно реагировать на чей-либо образ жизни. Но ничего из того, что я видел в Вирджинии, не смогло бы подготовить меня к тому, что я окажусь непосредственно в Бойстауне.

Поздно вечером после работы я ехал на велосипеде мимо кварталов, полных гей-баров и ночных клубов, из которых раздавалась музыка «хаус». Некоторые из заведений имели комично агрессивные названия вроде Manhole («Мужское отверстие»). Плакаты с шоу трансвеститов и гей-парадами висели почти на каждой витрине. К такому уровню открытости, откровенности и показушности я совершенно не привык. Это был ускоренный курс гей-культуры, которого я не ожидал. Но шок от всей этой напыщенности и вычурности довольно быстро прошел. Я стал с пониманием относиться к красочности района. На работе я подружился с теми, кто принадлежал к гей-сообществу, и с уважением относился к тому, с какими вызовами и предубеждениями им приходилось сталкиваться. Я понял, что в 1990-е требовалось много храбрости, чтобы открыто признаться в нетрадиционной ориентации, даже в большом городе вроде Чикаго. В этих шумных и вульгарных гей-барах я выпил немалое количество пива и бурбона.

Мои новые друзья-геи не были единственными, с кем я начал общаться в Chicago Diner. Как и в большинстве ресторанов, работниками пищеблока в основном были музыканты. Я быстро подружился с парочкой других поваров на раздаче, а они тоже играли музыку. У одного из них была группа под названием Vambo Marble Eye, которая давала небольшие концерты по всему городу. Все мы имели разные вкусы и находились под разными влияниями, но стремились поделиться ими. Во время смен мы показывали и рассказывали друг другу про любимые группы. Эти парни открыли мне глаза на безупречность классического альбома Television Marquee Moon, а также подсадили на «ламповых» гениев Guided by Voices. Я отплатил той же монетой, познакомив их с замечательным альбомом Shudder to Think Pony Express и абстрактным грувом моих кумиров Breadwinner. ■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■. ■■ ■■■■■■■■ ■■■, ■■■■ ■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■, ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■, ■■■ ■■■■■■■■■■.

Осенний семестр в Университете Рузвельта прошел хорошо. Мне нравилось ходить на занятия, и я гордился тем, что являлся выпускником, решившим пойти в магистратуру. Но мне по-прежнему не хватало группы. Я джемовал с друзьями, но ничего серьезного из этого не получалось. Я общался с Кэмпбеллом и Крисом, которые находились в Ричмонде. Они сказали мне, что дела у Burn the Priest идут в гору, и они даже обзавелись небольшой фанатской базой в городе. Эйб неплохо играл на гитаре. Они сочиняли новые песни и подумывали взять вокалиста, хотя никого на примете не было.

Во время учебных каникул после моего первого семестра магистратуры я на пару недель вернулся в Вирджинию. Так совпало, что Burn the Priest выступали на вечеринке в Ричмонде, пока я там был, и разумеется, я пошел посмотреть. Они были потрясающими. Маленький кирпичный каретник, в котором они играли, был забит до отказа и пульсировал от мощи риффов. Они по-прежнему исполняли песни, которые я помог им написать. Мне было тяжело наблюдать со стороны. Я знал, что мое место – в этой группе.

Вскоре я вернулся в университет на второй семестр. Загруженность была сильная: нужно было много всего читать и писать длинные эссе, от которых сильно зависела моя отметка за проект. Я изучал узкоспециализированные темы вроде распространения ядерного оружия после периода Холодной войны и субурбанизации американского электората. Я исправно посещал лекции, но почему-то откладывал свои письменные задания до последней минуты. Еще я много пил, даже больше обычного. Помню, несколько важных заданий я начинал выполнять буквально за ночь до сдачи. Около 9 вечера я садился за эссе на 24 страницы, открывал банку пива и писал всю ночь, сочиняя на ходу. А заканчивал уже, когда вставало солнце, пьяный, выжрав 12 банок. Шел в душ и пил кофе, приходил на лекции