Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

тащила его за собой. Казалось, она в любой момент рухнет и уже не сможет подняться. Потому бедное животное то и дело останавливалось, чтобы перевести дух. И это при том, что сразу после перевозки покойника эту же лошадь оседлали двое мужчин и без всяких усилий она унесла их прочь85.

Магическая слизь

Вот оно, грязное месиво: энергия жизни, покинувшая «пористый» мир живых, собиралась в могиле и на останках мертвецов86. В самом деле, рядом с телом вампира нередко обнаруживали «некий гумор, который несведущие люди, да и образованные тоже, называли кровью»87. Но как же кровь мертвых людей могла оставаться в жидком состоянии? «Вполне возможно, что азотистые и сернистые вещества, которые содержатся в земле и сохраняют тела, под воздействием солнечного тепла начинают бродить и, растворяя свернувшуюся кровь, возвращают ее в жидкое состояние»88. Таковы объяснения рационалиста того времени. Итак, обнаруженная кровь была не просто кровью, а смесью гнилостных жидкостей, которые в конечном итоге представляли собой символический фильтрат несчастья, постигшего деревню или город.

Между общиной и проклятой могилой существовал своего рода «магический баланс», особенно ощутимый в замкнутом пространстве деревни или небольшого города. Ведь если в таком микромире кто-то болел или чах, то считалось, что одновременно с этим кто-то другой – возможно, родственник или сосед – выздоравливал и набирался сил89. Может быть, просто «полнел». И не важно, живой то человек или мертвый. В этом отношении показателен случай с Милицей из Медведжи, да и с прочими «цветущими» покойниками.

Таким образом, был установлен континуум между затрудненным дыханием живого человека, когда ночью ему представлялось, будто он видит нечто потустороннее, и гумором, обретавшим силу в могиле предполагаемого возвращенца. Все потому, что воздух и кровь наполняют тело и даруют ему здоровье. А в том историческом контексте, где анатомия считалась духовной категорией, воздух и кровь становились проводниками и двигателями жизни – каждое вещество по-своему. Однако кровь, кроме прочего, обладала еще необычайно пластичным символизмом смерти. Поэтому ее преображение – вспомните, к примеру, таинство евхаристии – это возрождение к жизни, но возможное лишь после одиночества могилы.

Рядом с телами, как мы уже убедились, нередко обнаруживали разного рода жидкости, и это породило мысль о том, что гуморы являются концентратом энергий и жизненной силы, отнятых у жителей общины. И если бы похождения нечисти не привели к частой практике эксгумации тел, то эпиал – как его ни назови – остался бы всего лишь ночным кошмаром. Да, он бы по-прежнему удушал, а иногда бы и становился предвестником болезней. Но, скрытый от глаз эксгуматоров, а заодно и скрывающий в темной гробнице награбленное, вряд ли бы он обрел образ поглотителя энергии, материализованной – для ясности и простоты – в крови. Доказательство тому – представления о ночных кошмарах в Западной Европе, особенно в латинской ее части, где власть управляющих органов обладала значительно большей силой, а Церковь не допускала прямых отношений с мертвыми, не говоря уже о святотатственных практиках.

В регионах Центральной и Восточной Европы – в основном на территориях, принадлежавших монархии Габсбургов, —

и власть, и духовенство пытались противостоять этим практикам. Однако не всегда. Хотя бы потому, что «запрещена эксгумация или нет, – оправдывали они себя, – люди все равно ни перед чем не остановятся»90. И в этом была доля правды: к примеру, в Сербии известны случаи – и до, и во время, и даже после золотого века вампиров, – когда «частных копателей» штрафовали или сажали под стражу, а все же отношение местных к подобным ритуалам ничуть не менялось91. Эксгумации, призванные решить проблемы с нечистью и обнажавшие неприглядные посмертные явления, которые в ином случае остались бы скрытыми в недрах земли, на самом деле приводили к неожиданному эффекту: они способствовали мифопоэтизации образа покойника, жаждавшего обрести энергию жизни, жаждавшего крови. То есть они мифологизировали образ вампира. Кстати, иной раз такого возвращенца можно было наказать превентивно, свершить ритуал, не дожидаясь, пока нечисть проявит себя, пока на деревню или город обрушатся беды и несчастья. В конце концов, многие из «нестандартных захоронений», обнаруженных археологами, и были созданы с целью предотвратить возвращение мертвеца. Профилактика всегда лучше лечения. Больше не нужно было опасаться, что дьявол внезапно нарушит ход жизни и тогда придется сражаться с ним. Отныне люди знали, где он обитает, и могли прийти к нему прежде, чем он явится к ним. «Даже четырехлетнего мальчика в Кэлате (к северу от Тимишоары) приняли за кровопийцу, потому лишь, что его мать во время беременности постоянно болела и, казалось, вот-вот умрет. А это – явный признак того, что ее плод – воплощение зла»92. Проклятая беременность. Каждые такие раскопки на время успокаивали общество. Но также – с помощью обычной лопаты и сильных рук – доказывали, что возвращенцы существуют. Червь бесконечного сомнения подтачивал умы людей, и при первой возможности они приходили на кладбище и откапывали подозрительного покойника.

Мы подробно остановились на этом, чтобы еще раз подчеркнуть: вампиры не «пили» кровь в буквальном смысле. Она понималась как материализация жизненной силы, которую выходцы с того света забирали у живых. И которую бережно хранили. Любопытно, что в одних регионах отмечали изрядное количество крови у вампиров и в их могилах, в других землях упыри оказывались более «сухими». Самые полнокровные покойники обитали преимущественно в славянских общинах периода XVI–XVIII веков93. Отсюда же, отметим, и пошла информация, ставшая достоянием прессы. Если взглянуть севернее, особенно на территории под германским влиянием, то там уже нам попадаются относительно «сухие», но не менее активные мертвецы. А на востоке, напротив, мы встречаем свидетельства того, что, когда вампиров обезглавливали, из них «вытекала очень чистая кровь, как из живого человека», и воплощала она собой не столько силы, украденные вампиром на расстоянии у живых, сколько собственно сокрытую, сохраненную жизнь в самом ингумированном94. Вампиры, обнаруженные в землях греков, и вовсе, похоже, не имели никаких дел с кровью. Зато они воровали яйца, домашнюю птицу и даже скот95. А в их могилах уже в XVII веке находили «гроздья винограда, яблоки, орехи и другие сезонные плоды»96. Греческих упырей, если уж на то пошло, следовало бы называть «фруктососами», а не «кровососами»97. «Нет, я никогда не слышал, чтобы кто-то из наших вампиров пил кровь» – таковы слова одного из жителей Греции98.

Если отвлечься от истоков мифологии вампиризма, о которых в наше время мы можем судить лишь с той или иной долей условности, перед нами – история о чьем-то злом присутствии: обычно это мертвец или сущность, связанная с оккультными силами смерти. Они отнимают у живого нечто важное. И лишь в редких случаях это «нечто» отождествляется с кровью. В большинстве прочих эпизодов оно соответствует дыханию, здоровью, молоку, манне, плодородию и прочим подобным ценностям, которые человеку предстояло потерять после визита нечисти.

Зарождение и распространение литературной истории о том, что мертвецы сосут кровь (и только кровь!), зависело также и от того, в каком месте широкого «европейского пояса вампиров» оказались западные наблюдатели. Попади они в другие области этого пояса, они, скорее всего, распространили бы и другие версии. Возможно, менее кровавые или вовсе пронизанные иными настроениями. И вместо вампиризма мы бы сейчас говорили об инкубизме, или мороизме, или упыризме, или стригоизме… Если бы не Флюкингер и его окружение, каждый из подвидов этой ночной нечисти мог бы сделаться открытием и стать предметом европейской дискуссии, обрастая новыми и новыми характеристиками. Вплоть до того, что он бы стал символом ночных кошмаров и сформировал бы представление о ночи как времени страха и темных энергий. Но, в силу упомянутых нами обстоятельств, победу одержали сербские вампиры. И похоронили (на сей раз навсегда) остывшие тела