Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

к примеру, в Европе XIX века, которая в то время к покойным испытывала скорее нежность, чем отвращение, «вампиром» могли назвать вполне живого и здорового человека, нередко даже обладателя чинов, который, мягко говоря, злоупотреблял холодными телами мертвых девушек. Сегодня мы бы назвали его «некрофилом». Таков случай «вампира из Монпарнаса»: в 1849 году в Париже некий мужчина был арестован, судим и осужден за то, что выкопал, изуродовал, а в некоторых случаях и изнасиловал десятки женских трупов116. Или вот в Италии известен «вампир из Бергамо» – Винченцо Вердзени. Будучи серийным убийцей, в начале 1870‑х годов он признавался: «Я действительно убил тех женщин и пытался задушить еще и других, потому что все это доставляло мне огромное удовольствие. Как только я обхватывал их шею, я испытывал…» Он уточнял, что «царапины, которые вы обнаружили на бедрах этих женщин, я сделал не ногтями, а зубами. Сначала я их душил, а потом – уже мертвым – прокусывал кожу и высасывал кровь. Она была соленой, и мне это ужасно нравилось»117.

Ужас и отвращение вызывают те, кто, подобно дикому зверю, впивался в плоть и высасывал кровь. В прямом или переносном смысле. Взглянуть хотя бы на церковников. «Настоящие вампиры – это монахи, которые живут за счет короля и народа», – усмехался Вольтер118. Или вот литературные критики – «вампиры <…> пьющие кровь еще живых бардов»119. Или поборники Большого террора во время Великой французской революции, названные после Термидора «кровопийцами»120. В этот список можно добавить и тех, кто в радикально поменявшихся социальных условиях присасывался к телу общества и до последней капли пил его кровь, то есть деньги. Продажный судья легко «высасывал кровь, как вампир»121.

Иностранные коммерческие предприятия тоже становились «вампирами, пьющими кровь целого общества»122. Доходило даже до пароксизма, ибо проблема эта была связана не с отдельным индивидуумом, а с «капиталом» как таковым. По этому поводу Карл Маркс писал, что «капитал – это мертвый труд, который, как вампир, оживает лишь тогда, когда всасывает живой труд и живет тем полнее, чем больше живого труда он поглощает»*, 123. Но это уже другая история. Тоже красная. Только на этот раз – как знамя124.

Глава пятая. Рожденные в рубашке

Живые вампиры

Поймать волка за хвост

Когда австрийскому военному хирургу Георгу Таллару, служившему на территории современной Румынии, сообщили, что среди живых людей находятся так называемые «бессмертные», он, вероятно, подумал, что это какая-то глупая шутка. Нет, так просто Таллара не проведешь! Он решил лично проверить, что все-таки происходит. Офицер владел венгерским и валашским языками и собирался выяснить все обстоятельства без помощи переводчика, который мог исказить информацию. Обнаружив одного из таких «бессмертных живых», а по убеждению Таллара, самого обычного человека, хирург сразу же отправился к нему. Местные жители рассказывали, что этот «бессмертный» уже два года ничего не ел и не пил. Мы не знаем деталей разговора Таллара и предполагаемого вампира, который не удосужился умереть перед тем, как вступить в «должность». Мы не знаем, объяснил ли он Таллару причины своей строгой диеты. Однако факт остается фактом: «В ходе двухчасового обследования этого, а затем и другого подобного субъекта, который и вовсе считался „невидимым“ (unsichtbar), я доказал, что эти явления – обман»1.

Кому он это доказал? Явно не жителям деревни, которые, начиная с местных властей, утверждали, что, при всем уважении к офицеру и несмотря на его заслуги и звания, его суждения неверны и в этом деле ошибается именно он. Люди могли поклясться: то были вампиры. Или, следуя локальной традиции, морои. Непостижимо. Однако сегодня – как бы парадоксально это ни звучало – мы знаем: правы были местные. Не австрийский офицер.

Последующие этнографические исследования, которые начали проводить с XIX века, показали, что состояние, по крайней мере, некоторых из так называемых живых «вампиров» соответствовало состоянию адептов магических практик, чье пребывание в статусе живых или мертвых играло, как ни странно, второстепенную роль по отношению к той функции, которая была на них возложена. Кроме того, границы между жизнью и смертью в то время казались весьма неопределенными. И окончательный «переход» совершался не столько во время похорон, которые тоже, в свою очередь, символизировали прощание с миром живых, сколько все же по завершении медленного процесса разложения: только тогда тело, уже превратившееся в скелет, являло собой материальное воплощение «иссушающей смерти» (в отличие от «полного влаги» тела вампира). Можно сказать, скелет сделался образом истинного перехода из бытия в небытие. Покойник, ставший скелетом, уже наверняка не вернется в мир живых. Нужно было только набраться терпения и выждать2.

У каждого вампира своя история. А если быть точнее, несколько историй, ведь любой подобный персонаж предполагал множество трактовок. Внушительным и относительно задокументированным можно назвать путь, пройденный вукодлаком (vukodlak) – таким термином обозначают возвращенца в Сербии, Хорватии и Словении*. Претерпев ряд фонетических изменений и семантических модификаций, данная лексема сохраняет схожее толкование на обширной территории – от России до Греции3.

Это удивительное древнее слово изначально могло звучать как *vĭlkolakŭ или *vŭlkolakŭ. Оно состоит из протославянского корня *vĭlkŭ – «волк» (к примеру, английское wolf – из той же индоевропейской семьи) и корня dlaka – «шерсть» или «мех». Не углубляясь в лингвистический дискурс, можно предположить, что речь идет о ком-то или чем-то, покрытом шерстью и напоминающем волка4. В самом деле, в разных, порой далеких друг от друга трактовках и контекстах мы встречаемся именно с таким толкованием5. Румынские приколичи (и практически синонимичные им триколичи – с корнем лексемы, подчеркивающим «трихологическую», то есть волосистую природу существа), несмотря на множество вариаций, по сути, – оборотни, с той лишь особенностью, что превращение в волка (или собаку) в случае с румынскими персонажами может происходить не только при их жизни, но и после смерти6. Напомним, что в западноевропейской традиции оборотничество – удел мира живых.

Связь волка с миром мертвых интуитивно понятна: хищное, неуловимое животное, порой не брезгующее падалью; нередко люди видели, как он рыщет по кладбищам, а потому принимали его за ожившего мертвеца в зверином облике. В некоторых областях Африки подобная метафорическая участь постигла гиену: это животное также может питаться падалью7.

Кроме того, в системе символов волк является магическим «пограничным» существом. Он будто бы обитает меж двух миров: человеческого и звериного. С одной стороны, волк оказывается связан с созиданием и социальной сплоченностью; с другой стороны, он – постоянное напоминание об угрозе, способной уничтожить и скот, и людей, и все, ради чего те трудились8.

Это, несомненно, способствовало тому, что именно образ волка наделили смыслом, воплощающим страшное и разрушительное возвращение с того света9. Во многих культурах мы встречаем веру в то, что волк является психопомпом (проводником душ). А также и в то, что души умерших могли возвращаться в облике волка – реального или явленного во снах10.

И кто знает, может, те души-волки долгими ночами протяжно выли на луну11.

Вот почему слишком явное различие между «оборотнем» и «вампиром» кажется – или, во всяком случае, прежде казалось – чуждым тем культурам, которые рассматриваются в этой книге. Да и само по себе такое разграничение меж ними – результат поляризации, возникшей позже, и то не везде. Изначальное же единство представлений об оборотнях и вампирах исходит из того, что характеристики этих многочисленных персонажей – назовем их всех «вулколаками» – хоть и чрезвычайно разнообразны, но в целом непременно связаны с угрозой, которая принимает человеческую,