Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

звериную или вовсе неведомую форму. Подобные сущности, на время явленные в мир в статусе «других», могут быть и живыми, и мертвыми, а иногда и находящимися одновременно в двух этих состояниях12. И настолько образы вампира и оборотня слились воедино, что, к примеру, в одной из македонских сказок девочка Мара – местный аналог Красной Шапочки – встречала на пути именно возвращенца с того света, а не истинного серого волка13. Выходит, изначально и в самом деле эти два образа были единым целым. Последующая их разработка породила настоящие нарративные нагромождения. В этой связи упомянем поверье, зафиксированное в Черногории, Болгарии и Греции, гласящее о том, что каждый вампир непременно превращается в волка на определенном этапе своей «карьеры»14.

Центральным же представляется вопрос метаморфозы мертвеца (впрочем, не всегда главный герой – покойник) в своего «двойника», который обретает облик человека либо животного, в первую очередь, конечно, волка или, к примеру, бабочки. Иной раз, в зависимости от контекста и степени антропологизации той или иной системы верований, «двойник» мог являться в виде собаки, кошки, свиньи, курицы и пр.15 То есть, по сути, это все те же домашние животные, чье обличье принимали мары и подобные им морои. И хотя письменные источники в преимущественно устной культуре оставались случайными и редкими, упоминание сербского вукодлака (правда, как мы увидим позднее, с несколько иным значением) восходит уже к XIII веку, в то время как другим балканским вампироидам пришлось ждать еще едва ли не полтысячелетия. Все это дает нам некоторое представление о том, как медленно в то время развивались отношения человека и обживаемой им территории. И в начале все-таки был волк.

Именно так, если говорить вкратце, этнографы последних веков описывали ситуацию с вампирами-оборотнями. Однако теперь интересно будет проследить сам ход событий и обратиться к первым обнаруженным источникам, в которых появляется персонаж из многочисленного рода вулколаков. Это поможет понять нам суть той – более архаичной – истории, которая позднее переплелась с несколько поверхностным сюжетом о мертвых, возвращающихся на землю в обличье волка, избранного для данной роли лишь потому, что это животное питается падалью и рыщет по кладбищам. И здесь нас ждет сюрприз. Первое известное упоминание встречается в сербском Номоканоне – сборнике церковных правил и светских законов*. Один из комментариев весьма загадочно гласит: «Людей, нагоняющих облака, называют вукодлаками. Ежели луна или солнце скрывается за облаками, то говорят, будто это вукодлаки проглотили луну или солнце. Но все это одни только вымыслы»16. Что же получается? Вопреки ожиданиям, эти волкоподобные существа описываются как, можно сказать, «метеорологические божества». Подобная трактовка, с еще более «астральным» уклоном, также прослеживается в двух последующих доступных источниках XVI века17.

В этот период вукодлак, выходит, был в каком-то смысле «гонителем» облаков, что наводит на мысль о небе как об огромном пастбище, и белые облака – словно овцы или козы, бежали с одного края небосвода на другой, чтобы спастись от летающего волка, которому, похоже, что-то сообщали волки – земные, истошно воя, задрав узконосые морды к небу18.

Охотясь над землей, небесный зверь вполне мог стать причиной затмений, нагоняя облака на солнце или, как нам известно из источников выше, нападая на светило и загрызая его до смерти. Так же волк поступал и с луной, заливая ее кровью, после чего луна исчезала с небосвода. Подобные сущности упоминаются и в других мифологиях, например в скандинавской. Это позволяет предположить, что движение небесных светил могло восприниматься как бегство от преследующего их волкоподобного существа: иначе зачем бы им каждый раз перемещаться с одной стороны горизонта на другую?19 В этом контексте можно сказать, что вукодлак – персонаж, порожденный желанием света, тревогой от отсутствия на небе солнца или луны. Отсюда и подобного рода мифотворчество.

Со временем этот обитатель надземного мира все больше утверждался в роли пожирателя небесных тел и представлялся в облике волка, собаки (или двух братьев-псов), дракона и прочих созданий20. Чтобы он покинул небосвод, нужно было напугать его громкими звуками – как это обычно и делают, желая прогнать животных. Здесь можно вспомнить и итальянские новогодние традиции, когда люди гремели тарелками, кастрюлями, кувшинами, а позже даже стреляли из ружей21. Весь этот шум – ради того, чтобы во время затмения луна поскорее вернулась на небо. Так незримые духовные битвы со «зверем» велись с помощью акустического оружия22.

В 1980‑х годах румынский автор, которого, возможно, слишком резко обвинили во фракомании*, называл такую «шумовую» практику древней и связывал ее с отрывком из Геродота, где говорится: «Эти же самые фракийские племена во время грозы, когда сверкает молния, пускают стрелы в небо и угрожают богу, так как вовсе не признают иного бога, кроме своего»*, 23.

В приведенном отрывке акцент скорее не на гордости этого древнего народа, у которого волк был, кстати, тотемным животным, а на попытке людей влиять на метеорологические (а значит, и астрономические) явления24. Во всяком случае, тропинка рассуждений приводит именно к таким выводам. Однако мы так и не знаем, когда же волк начал бегать по бескрайним небесным просторам.

Смерть волкам!

Мы начали с одной загадки, а теперь у нас их несколько. Изначально мы хотели понять, почему в некоторых славянских (и не только в славянских) языках лексема, обозначающая оборотня, неизменно связана с волком. Но, обнаружив возможного предка искомого волка, мы столкнулись еще с двумя вопросами: как волк оказался на небе? И кто, в конце концов, его оттуда низвергнул?

На первый вопрос, хотя и не в контексте вулколаков, историки и антропологи активно искали ответы. Они обращались к древним магическим обрядам, известным среди охотников, где члены таких обществ надевали шкуры волков (или медведей – в зависимости от региона) и, совершая ритуальные практики, верили, что вступают в контакт с умершими предками. При этом обряды, скорее всего, проводились в несколько измененном состоянии сознания, пусть даже то изменение казалось едва уловимым, вызванным, к примеру, танцем. Однако утверждать это мы не вправе, потому как такая особенность могла быть всего лишь плодом фантазии тех же самых охотников, превращавших свои истории о совершенных ритуалах в легенды25. Вот что по этому поводу пишет антрополог и историк религий Эрберто Петойя:

В мифологических сюжетах, которые повествуют о превращении людей в животных, облачение в шкуру зверя зачастую являет собой начало обряда перевоплощения. Отсюда возникает гипотеза, и в некоторых случаях она оказывается верной, что мифы о метаморфозах родились в ходе интерпретаций отдельных культов и ритуалов, особенно тех, что практиковали охотники и пастухи, которые надевали шкуры животных и тем самым отождествлялись с ними26.

Итак, можно предположить – однако подчеркнем, это только предположение, – что в древних обществах охотников и воинов волк постепенно стал символизировать хищную силу и власть над природой27. И что обрядовые практики или, во всяком случае, признание символического первенства этого зверя постепенно обожествили его и вознесли на небо. После перехода – пусть во многом так до конца и не свершенного – к обществу землепашцев и скотоводов, а также после христианизации эти ритуалы отождествления исчезли. Или, во всяком случае, заметно сократились их количество и масштаб. Условно говоря, они потеряли свою «публичность» и принадлежность к большой группе людей.

Вероятнее всего, в сколь известных, столь и спорных эпизодах «ликантропии» Средневековья и Нового времени сохранилась, пользуясь удачным выражением Карло Гинзбурга, «криптопамять»28. Человек, одержимый ликантропией, – чаще всего в бреду, во сне или в неопределенном состоянии сознания – верил, что в облике волка он воссоединяется