961 час в Бейруте (и 321 блюдо, которое их сопровождало) - Рёко Секигути

И наоборот, во время войны, конфликта или катастрофы, роль случайности возрастает многократно, зачастую она может стоить жизни: пойти по той улице или другой, оказаться во время землетрясения рядом с пляжем или рядом со скалой, сесть в один автобус или в другой – каждое действие или бездействие может либо спасти вас, либо убить. Чем серьезнее трагедия, тем больше случайно выживших и меньше случайно спасшихся.

Во время катастрофы роль случая обостряется.

248

Luce di Roma, luce di Beyrouth[15]

Клодин Нугаре пишет: «Я увидела Бейрут военной поры, разрушенный, покрытый охристой пылью, а вдали – голубизна и стены, залитые солнцем».

Я могла бы воспроизвести в памяти тот самый свет, что пронизывал Бейрут в день моего прибытия сюда. То же самое можно сказать и о ночном небе Рима, совершенно необычном, которое я запомнила навсегда.

Город можно представить в виде оттенков света. По тональности теней можно угадать, где находишься, даже если не видишь ничего другого.

249

Свет Бейрута во время войны

В 1978 году Раймон Депардон написал: «…в этом заброшенном городе царила атмосфера апокалипсиса», а свет «был серого оттенка, как в восточноевропейских фильмах».

250

«Мы всё делаем быстро: быстро влюбляемся, страстно занимаемся сексом, живем на высоких скоростях, изо всех сил»

Один из бейрутских друзей признался мне: «„Жить здесь и сейчас“ означает не только „жить на острие“, это выражение еще и синоним скорости, выброса силы. Терпение считается добродетелью лишь в стране, где можно питать иллюзию непрерывности времени».

251

Роскошь медлительности

В конце концов, прокрастинация бывает не недостатком, а привилегией, свойственной обществу, которое может позволить себе думать, будто завтра мир останется тем же. Невозможно отложить что-то на будущее, которое, вероятно, не наступит.

Помедлить с ответом – это роскошь.

252

Возможность бессмертия

В европейском обществе есть две постоянные категории людей. И те и другие боятся смерти, но одни изо всех сил убеждают себя, что они (почти) бессмертны, и откладывают дела, будь то написание книги, расставание с подругой или отправка письма. С их подачи после спора повисает молчание. Для них это своего рода талисман, словно жизнь будет длиться, пока есть возможность отложить что-то на потом. Другие торопятся жить: их время уже сочтено – не только потому, что они пережили войну, но часто оттого, что им довелось пережить смерть близких. Они знают: те, с кем, кажется, мы можем увидеться в любой момент, могут также в любой момент исчезнуть. И эти люди делают всё очень быстро, стараясь заполнять лакуны времени, ибо конец может быть не за горами.

253

Одной жизни мало

И в том и в другом случае одной жизни мало – ее никому никогда не хватает. Путешествуя и любуясь великолепными пейзажами, слыша речь на языке, который нам хотелось бы изучить, расставаясь с кем-то и спрашивая себя, встретится ли нам еще настоящая любовь, мы чувствуем, что «уже слишком поздно».

254

Странный механизм

Ощущение, что «уже слишком поздно», когда мы торопимся жить, не позволяет человеку бросаться в сферу недостижимого – жизнь не дает ему на это времени. Тем не менее Бейрут – город, погружающийся в ностальгию снова и снова. О том, что утрачено, о том, что убывает с каждым днем, о том, что истекает столь быстро… странный всё-таки механизм – ностальгия. Здесь каждый отмечен печатью ностальгии и в то же время способен пережить столько, что хватило бы на четверых.

255

Кухня, плод двух времен

Может быть, кухня позволяет нам жить здесь и сейчас, а при желании и со всей остротой, не выпуская при этом из рук тонкую нить истории. Пробуя блюдо на вкус и разделяя этот неповторимый момент с другими, мы остро ощущаем настоящее и одновременно чувствуем руки тех, кого уже нет, но они донесли этот вкус до нас.

256

Кухня как терапия

Популярный ливано-французский композитор Доминик Далькан, которому пришлось на некоторое время прервать карьеру из-за проблем со здоровьем, однажды признался мне, что нашел спасение в кулинарии. Его первым шагом к выздоровлению стало приготовление пищи. Он начал готовить для себя и других, и это позволило ему избавиться от ощущения, что он достиг дна. С тех пор он решил связать свою музыку с гастрономией.

Японский художник и писатель Кёхэи Сакагути, опубликовавший дневник своих обедов и рецептов, рассказал, что готовка спасла его от депрессии: когда его состояние было на грани трагического ухудшения, он смог выкарабкаться, просто готовя себе дома еду.

257

Кухня интересна всем

Когда я говорю, что приехала в Бейрут писать книгу о местной кухне, все горожане тут же отвечают, что тоже очень любят поесть.

Такое встретишь не везде. Как я заметила, во Франции, когда говоришь, что пишешь о кухне – слово, которое в голове чаще всего ассоциируется с «гастрономией», – люди нечасто осмеливаются сказать, что им это тоже интересно. В ответах жителей Бейрута скорее проявляется «страсть», нежели «интерес». Где бы я ни была, я довольно быстро выделяю то, что действительно вкусно, благодаря своему «профессиональному» чутью, но здесь я практически ни разу не столкнулась с каким-то невкусным блюдом. Будь то простая забегаловка, шикарный ресторан или булочная – к еде везде подходят со всей серьезностью.

Я начинаю понимать, насколько эмоционально жители Бейрута относятся к пище. Им просто необходимо готовить – и вкусно есть. Как чудесно почти на интуитивном уровне осознавать, что кухня – дело важное.

258

Пустой живот

Когда я говорю своим французским друзьям, что в Японии от голода ежегодно умирает более полутора тысяч человек, они не верят. Однако это правда. Один мужчина перед смертью записал в дневнике: «Если бы я мог съесть хотя бы рисовый шарик…» Двадцативосьмилетняя мать и ее трехлетний ребенок умерли от голода. Мать нацарапала на клочке бумаги: «Мне хотелось бы лучше его кормить».

Как можно говорить о вкусной еде в Японии, когда там с таким равнодушием смотрят на то, как люди умирают от голода? Я не чувствую в словах японцев той серьезности, с какой ливанцы говорят, что «интересуются кулинарией». Японцы тихо умирают, а ливанцы живут на