961 час в Бейруте (и 321 блюдо, которое их сопровождало) - Рёко Секигути

к поиску козлов отпущения, упразднили в XIX веке. Тем не менее сегрегация в отношении потомков этих людей существует и по сей день. Главное, что вокруг самого явления образовалось весьма красноречивое облако недосказанности: очень немногие говорят о нем, даже не все мои знакомые писатели. Из-за непростой ситуации, в которую попали потомки буракуминов, эта тема стала табу, и людям со стороны невероятно сложно к ней подступиться. Наверное, я не осмелилась бы написать эти строки по-японски. А еще я узнала, что слово сайбоси использовалось для обозначения людей бураку.

«Я подумал, что это может вас заинтересовать…» Я стала размышлять над словами этого человека и спросила себя, не было ли в них какого-то глубокого смысла, но не решилась спросить его.

Наконец я всё же написала ему, но только потому, что сайбоси оказалось очень вкусным, и мне захотелось узнать, как его готовить.

Оказалось, что сам человек, сделавший мне подарок, не принадлежал к касте бураку, однако он преподавал пластические искусства в одном из колледжей района, где издавна селились эти люди. Он согласился исполнять роль посредника между производителем сайбоси и мной.

Я передала через него длинное письмо, в котором объясняла, почему хотела бы посетить фабрику, писала о том, что я сама из Франции и исследую тему гастрономии, – письмо было адресовано Управлению по правам человека при мэрии: вследствие тех печальных событий ныне правительство проявляет особую бдительность, чтобы люди не распространяли ложные или нежелательные сведения. Наконец мне назначили встречу – утром. Я села в самый ранний поезд и приехала на фабрику «Сёдзикя», где меня уже ждал мастер Накадзимасан в сопровождении помощника мэра и хозяина фабрики.

Мастер рассказал мне об изготовлении сайбоси, а также о своей жизни. Этот человек лет семидесяти в детстве спал на лошадиной бойне. Лошади весили больше быков, но стоили дешевле.

Сайбоси – метод консервации мяса, без которого во времена полного отсутствия холодильников было не обойтись. Он рассказывал мне эпизоды из своей жизни, время от времени бросая взгляд на коптильню, выложенную вишневыми опилками, – говорил, как следил за созреванием мяса, как помогал отцу возить сваренную и высушенную лошадиную кровь на продажу разводчикам форели, поведал о том, как различается вкус свиных и лошадиных кишок.

Вначале и помощник мэра, и Накадзима-сан, и я чувствовали какую-то скованность, но мастер вскоре понял, что его рассказ меня по-настоящему заинтересовал. Он первым перешел на неформальный тон, начал смеяться, дал мне попробовать еще горячий сайбоси, и я тут же купила несколько килограммов. А он всё повторял: «Ты думаешь, это понравится французам? Так же как и тебе, настоящей парижанке… Как хорошо, что тебе, молодой, понравилось то, что я делаю…»

В конце, когда я собралась уходить, он помахал мне рукой и заявил, что в следующий раз научит меня готовить и другие блюда.

Здесь в Бейруте я часто вспоминаю эти руки, протянутые ко мне. Я вполне могла бы не пробовать мясо, подаренное каким-то незнакомцем. Могла бы ему не писать. Он зря протягивал бы ко мне свои руки.

В истории с сайбоси я смогла ухватиться за протянутые ко мне руки, но всегда ли мы так делаем? А я сама, протягиваю ли я свои руки другим со словами: «Возьми, это вкусно, съешь… это тебе».

277

День рождения под лампочкой

Я смогла ухватиться за протянутые ко мне руки, потому что мне и раньше протягивали руку, руки.

С трех до девяти лет я жила со своими родными в Токио, в некогда буракуминском квартале. Фирма, где работал мой отец, вместе с несколькими другими приобрела участок, на котором они построили среди скромных жилищ десятиэтажный дом-башню для своих сотрудников – моя семья была в их числе.

Как увлекательно в детстве исследовать разные закоулки и улочки. Я бегала с друзьями между домиков из гофрированного железа. Там жило много мелких ремесленников, а среди родителей моих одноклассников был и мастер по изготовлению ножных протезов, и сапожник, точивший запасные детали для обуви. Я не знала, что родители моих соседей по дому не советовали своим детям играть в квартале: они часто гуляли во внутреннем дворе резиденции. Я этого не знала, а мама мне ничего не говорила – она разрешала мне гулять где вздумается.

Однажды, когда мне было лет шесть или семь, одноклассница, жившая «не в башне», пригласила меня на день рождения. Конечно, я ответила, что приду, и попросила маму приготовить подарок. Кажется, мама еще и печенья напекла.

Это был мой первый визит в гости вне «башни». В доме было темно: единственная комната освещалась одной лишь лампочкой, но мне страшно понравилась ее уютная атмосфера в противоположность голому свету люминесцентных ламп нашего кондоминиума. Мама девочки попросила маленьких гостей в виде игры по очереди рассказать какую-нибудь историю. Не знаю, может быть, у них просто не было игрушек, но для меня всё было так ново, и я в сопровождении мамы именинницы вернулась домой совершенно счастливая.

Когда моя мама открыла дверь, эта женщина поблагодарила ее и, расчувствовавшись, заплакала. Она плакала, держа меня за руку. Мама слушала ее, держа меня за другую руку. Я стояла между двумя женщинами и не понимала, что происходит.

Позже я узнала, что была единственной из живущих в «башне», кто откликнулся на приглашение той девочки. Мама тогда не стала мне ничего объяснять, а я не осмелилась спросить, почему мама подружки плакала. И только руки двух женщин позволили мне это понять.

278

Ресторанные излишки

Сидя в бейрутских ресторанах, я часто видела, как мои друзья просят завернуть им с собой остатки мезе, которые они не смогли доесть, а потом нарочно шли туда, где собираются уличные детишки, чтобы отдать им эту еду. Им было немного неловко, хотя, как известно, остатки мезе – это не совсем объедки: на тарелках всегда остаются нетронутые закуски. Отдать что-то незнакомцу – поступок весьма двусмысленный, как ни крути.

279

Господин попрошайка

Мне кажется, что бродяги стучались и в дом моих бабушки с дедушкой. Когда я была маленькой, на улицах Токио было полно бездомных. Город тогда еще не вымел их из общественных мест. Инвалиды войны просили милостыню в парке Уэно, а бомжи спали в переходах метро у Токийского вокзала.

Когда бродяги стучались в дом, бабушка наскоро готовила пару самых простых рисовых шариков и говорила мне: «Передай это господину омораи (попрошайке)».

В то время я не понимала, что значит «господин попрошайка». Для бродяг существовало другое слово, более