Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

Весь кайф покраски танка заключается в том, что его надо финально красить эмалью. Чтобы ничего не облезло. Эмаль – это настолько активная краска, что даже небольшим ее количеством может обнюхаться целый класс пятиклашек, которые не открыли для себя пока клей «Момент». И вот обовьешь себя веревкой подмышками и спускаешься в танк. Пять минут красишь и просишь, чтобы тебя вытащили продышаться. Когда круги звезд остановятся, лезешь опять. Веревка на тот случай, если ты дыхнешь лишнего, не сможешь сам выбраться и будешь лежать на дне танка. В полном кайфе.

К черту такие кайфы. Там вроде бы должны были молоко давать «за вредность» (и это не оборот речи – тогда реально считали, что молоко помогает от отрав ления).

Но за это хорошо платили. «Мы были молодые, нам нужны были деньги», как говорят американские общественные деятели, когда выяснятся, что они в молодости снимались в порнографии.

Только в нашем случае это была не порнография, а покраска танков. Тогда мы еще не знали, что настанет возраст, когда здоровье уже не купить ни за какие деньги. Над причалом нависал портовый кран, где высоко-высоко крановщица Люба громко решала свои сексуальные проблемы со своим очередным партнером. Но и это тоже не называлось порнографией. Это был обычный рабочий день на СРМЗ Петропавловска-Камчатского. В конце концов, развлечений для народа было не так много – лыжи, секс, чтение, алкоголь, перед телевизором смысла не было сидеть, секс, никаких смартфонов, секс. Свежий, очень свежий воздух, перепады давления и морской климат – никаких таких особенных морозов. Прогноз погоды по телевизору.

Кстати, о телевизоре. До того как запустили систему «Орбита», вещание было строго локальным. Местные дикторы были обречены на статус суперзнаменитостей. Заставки между программами – долгий показ фотооткрыток под музыку. «Орбита» резко сменила информационную картину. Как раз построили Останкино, и через спутник начали передавать программы настоящего Центрального Телевидения. Мы были в зоне «А» (плюс девять часов, плюс восемь часов). Так мы узнали, что мультфильмы полагались детям раз в неделю. Я понимаю, что сейчас это звучит шокирующе.

Но когда в прямом эфире шли хоккейные матчи, то многие не высыпались – их по понятным причинам давали ночью. Рагулин, Мальцев, Старшинов, Майоров, Фирсов – эти имена невозможно забыть. Собственно, эти ночные просмотры хоккейных матчей – первое и последнее, что я помню по поводу спорта в жизни.

Хотя… Камчатка дана России для того, чтобы в стране были горнолыжники.

Да, но мы же про деньги. Первая же практика принесла приличные финансовые результаты: за две недели рублей семьсот. Даже без молока за вредность – по-моему, его выпили те, кто отвечал за его выдачу практикантам. Так что можно было в отпуске, в ленинградской «комиссионке» купить следующую зеркалку – Canon FTb. С тех пор и сижу на их конструкциях, даже теперь, когда они опять беззеркальные.

Но очень хотелось молока. В воинских частях, разбросанных вокруг Петропавловска, с молоком было туго. Ну откуда? Корову надо пасти, кормить зимой заготовленными кормами – целое дело. В воинских частях нет сельскохозяйственных подразделений. Разве что какая-нибудь одна семья какого-нибудь прапорщика в соседней части ПВО имела корову. По старой памяти. Но у них был список покупателей, и в него невозможно было вклиниться. Разве что кто-нибудь пропустит свою очередь, и тогда можно было прокатиться по лесу с банкой на велосипеде. Главное, не уронить на обратной дороге.

Дело в том, что молоко и Север – это большая и сложная история. Начиная с того, что у большей части северных народов отсутствует в организме фермент, который «работает» с лактозой.

Самый близкий русским пример – финны. А так как «реальные русские» – это все-таки продукт смешения финно-угорских племен и славян, то и основной маркер финно-угров – лактозная интолерантность – есть и у русских. Северных русских. Даже если в детстве и молодости часто организм справляется с лактозой, то чем дальше, тем становится сложней. У «коренных жителей» по всему Северу лактозная интолерантность доходит до ста процентов. Ну просто в течение сотен лет организм не встречался с таким понятием, как животное молоко. Тем более – коровье. То же самое с алкоголем.

Когда советская власть во всем своем цвету добралась до далеких северных территорий, то рано или поздно начинала внедрять опробованные в европейской части способы организации архаичных обществ.

Например, попытка переселить детей из чумов в дома-интернаты, где центральное отопление, всегда есть вода и т. д. Естественно, детей тут кормили. И по европейской привычке начали поить молоком. Получилось очень нехорошо. Лактозная интолерантность в тотальных масштабах.

Есть, конечно, в попытке государства рулить всем на свете некоторая патриархальность – от слова «патриарх», естественно. Например, в представлении государства, нацеленного на прогресс и построение новых форм общества, такая проверенная веками вещь как чум кажется ужасным, отсталым местом. Конструкцией, в которой нет места современному человеку. Ну не должен человек в XX веке жить в странном конусе без окон с очагом в центре помещения. И дети без молока. Надо срочно их спасать из этого средневековья. И государство совершает ту самую ошибку прогрессора.

Почти в центре Копенгагена есть площадь (Christianshavns Torv), на ней – памятник коренным жителям Гренландии (для тех, кто не в курсе, Гренландия принадлежит Дании) – калаалитам, то есть эскимосам. Называется «Памятник Гренландии». Одна из двух фигур монумента низко склонилась и потрошит рыбу. Рядом еще один монумент, тоже тридцатых годов – он значительно выше и изображает гренландского жителя с лодкой. На приступочках этих монументов целыми днями сидят совершенно неприкаянные люди. Те самые эскимосы, которых датчане вывезли «в цивилизацию». В основном они тут пьют. Или курят. Или все одновременно. И больше не делают ничего. Их вырвали из родной среды – возможно, с благими намерениями. Но они тут чужие, они никогда не станут датчанами, они не впишутся в «общество всеобщего благосостояния», про которое рисовал свои карикатуры Херлуф Бидструп (одно из лучших изданий нашего детства – зеленая книга рисунков Бидструпа).

Они не смогут участвовать в социальной гонке с целью получить хорошо оплачиваемую работу, купить домик в прибрежном районе Копенгагена, машину, а потом ежедневно сравнивать себя с образом идеальной датской семьи – с двумя детишками и в окружении дизайнерских вещей. Не нужна им машина. Им нужна свобода от горизонта до горизонта, небольшой айсберг у самого дома и рыба не из магазина Netto24.