Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

— Николаев, — прошептал я в рацию, голос которой был едва слышен. — Сейчас.

Низина вокруг хутора превратилась в «свинцовый мешок». У нас было пятьдесят «Максимов» и столько же ДП-27, расставленных на склонах так, что любой, кто находился внизу, оказывался под перекрестным огнем. Мы ждали, пока весь батальон втянется в периметр хутора, пока Рамм выйдет из машины, чтобы лично наблюдать за «триумфом».

— Пли!

Звук пятидесяти станковых пулеметов слился в один непрерывный, вибрирующий гул, от которого дрожала сама земля. Это был не бой — это была бойня. Немцы даже не успели понять, откуда пришел удар. Пулеметные расчеты, которые они выставили для охраны, были сметены в первые секунды боя. Деревянные стены хутора превратились в труху, а пехота, попавшая под перекрестный огонь, просто перестала существовать как боевая единица.

Десять минут. Ровно столько потребовалось, чтобы превратить батальон в кровавое месиво. Мы работали без остановки, меняя короба и ленты, заливая низину свинцом так, что над ней поднялся густой туман из пыли и пороховой гари. Патронов мы забрали на пару дивизий с того склада и экономить их не было смысла, зато считай каждого немецкого солдата буквально нафаршировали свинцом.

Когда я дал ракету «Прекратить огонь», наступила тишина, которая звенела в ушах сильнее, чем выстрелы. В центре площади, среди тел своих солдат, стоял Рамм. Его «Хорьх» был похож на решето, сам он был контужен, в разорванном мундире, с безумным блеском в глазах. Он смотрел на поле боя, где еще минуту назад была элита его «ягдкоманды», и понимал — здесь больше не было армии. Здесь была только смерть.

Мы спустились с холмов, как призраки. Добивать было некого, в живых остался один Рамм и то, я прсото перед боем приказал его не трогать. Я подошел к Рамму. Он не сопротивлялся. Его плечи были опущены, а взгляд был направлен в пустоту.

— Ну что, штурмбаннфюрер? — я встал перед ним, глядя сверху вниз. — Охота на «лесных призраков» окончена?

Рамм медленно поднял голову. В его глазах больше не было спеси. Только тупое осознание того, что его мир рухнул.

— Кто вы… — прохрипел он на ломаном русском. — Вы не солдаты…

— Мы — те, кто пришел за тобой, — ответил я, делая знак Петренко. — Загрузить его. И позаботьтесь, чтобы он доехал до базы живым. Мне нужно, чтобы он рассказал всё. Абсолютно всё про планы СД в этом секторе.

Мы оставили хутор, уходя в лес, пока немцы из гарнизона еще даже не поняли, что их батальон перестал существовать. Волков шел рядом со мной, его лицо было бледным, но в глазах горел тот же огонь, что и у моих бойцов. Мы привезли «трофей», который стоил больше, чем все склады с оружием в округе.

На базе, в штабной землянке, Рамма ждал не допрос, а методичное «разбирательство». Я знал: этот человек знает многое, знает агентурную сеть и возможно планы операции «Ост». И я был готов сделать всё, чтобы он заговорил.

— Волков, — сказал я, когда мы усадили пленника на стул, надежно привязав его к спинке. — Теперь ты увидишь, как работает «13-я бригада» в режиме допроса. И поверь, после этого тебе уже не захочется возвращаться в тихие кабинеты на Лубянке. Ты увидишь, как из человека вынимают душу, чтобы спасти тысячи других жизней.

Рамм смотрел на меня, и в его глазах медленно разгорался ужас. Он знал, что пришло его время платить по счетам. А я знал, что после этого допроса от Рамма не останется даже тени того «охотника», который еще вчера собирался нас уничтожить. В итоге Рамм выложил всё, что только знал, в том числе и по плану «Ост».

— Ну что, штурмбанфюрер, пора чучелизоваться, я ведь обещал из тебя чучело сделать, если ты продолжишь убивать мирных жителей. Ты меня не послушал, так что придётся выполнить своё обещание.

— Вы не имеете права!

— Почему? если бы вы соблюдали правила ведения войны и не трогали мирное население, тогда да, а так в отношении вас ни какие правила и гуманное отношение не действуют. Вы сами сделали всё, что бы они не работали в отношении вас.

Для изготовления чучела из штурмбанфюрера вначале пришлось подготовится. Я хотел с него живого содрать кожу. В своё время читал одну книгу, так там Византийский император приказал содрать кожу живьём с пары преступников или врагов, не помню уже, так сняли, и ещё живыми посадили в лодку и отправили в море. Мне тоже был нужен живой штурмбанфюрер. Вначале хотел просто влить в него стакан спирта перед экзекуцией, это что бы от болевого шока раньше времени не помер, но решил спросить у нашего пилюлькина и не зря. Оказывается да, болевой синдром притупится, зато кровообращение увеличится и штурмбанфюрер помрёт от кровопотери. Пришлось израсходовать на него ампулу морфия. Был у меня в отряде один пастух со средней Азии, вот он всё и сделал. Причём нм сколько не рефлексировал от процэсса. Сделали всё неподалёку от Бердичева, причём перед этим поймали полицая на телеге. Полицая поставили перед выбором: или пристрелим на месте, или он отвезёт свежеошкуренного штурмбанфюрера в Бердичев. Причём за ним будут следить через снайперский прицел. Подумав, полицай согласился, всё же шанс, что его не пристрелят собственные хозяева, был.

Телега, груженная охапками сена, подпрыгивала на ухабах разбитой дороги. Полицай, чье лицо превратилось в маску застывшего ужаса, даже не пытался хлестать клячу — он лишь судорожно сжимал вожжи, молясь всем известным ему богам. Его страшный пассажир, обернутый в пропитанную кровью мешковину, лежал в задней части телеги. Из-под грубого полотна торчала лишь неестественно бледная, лишенная кожи голова штурмбаннфюрера Рамма. Он был еще жив: глаза, полные невыразимых мук, метались по сторонам, а грудь едва заметно вздымалась.

Полицай знал, что в сотне метров за ним, в зарослях придорожного кустарника, его ведет снайперская пара. Любая попытка свернуть в сторону или крикнуть о помощи означали бы мгновенную смерть. Когда телега въехала на площадь перед комендатурой в Бердичеве, часовые у ворот замерли. Они не могли понять, что за странный груз везет местный служитель порядка. Полицай остановил лошадь и, не оборачиваясь, хрипло крикнул дежурному офицеру: — Посылка… от Гридня! Приказано доставить лично в руки командиру!

Офицер подошел ближе, откинул край мешковины и, издав звук, похожий на сдавленный визг, отшатнулся, выронив карабин. Площадь мгновенно наполнилась криками. Солдаты сбегались к телеге, но,