Противоповстанчество - Дуглас Порч

о казни мужчин-гереро и изгнании их семей в пустыню, отданный после битвы при Ватерберге в августе 1904 года в немецкой Юго-Западной Африке, означал, что от голода и жажды погибло, возможно, до 100 тысяч гереро (в докладе ООН, сделанном в 1985 году, кампания фон Трота против гереро была названа первым геноцидом XX века). Последовавшая за этим волна возмущения заставила немцев ради сравнения повторить концентрацию населения в качестве гуманитарной меры. Но если концентрационные лагеря, созданные Вейлером и Китченером, можно было с полным правом обвинить в равнодушии, то немцы в Юго-Западной Африке сознательно шли на истребление. Около 17 тысяч туземцев из племен гереро и нама, выживших после резни фон Трота, были заключены в лагеря, где им давали только сырой рис без посуды и воды для его приготовления, били плетьми и буквально доводили до смерти. Из Берлина приезжали врачи, чтобы проводить над африканцами медицинские эксперименты, включавшие стерилизацию, инъекции тифа, оспы и туберкулеза. Сочетание чрезмерного объема тяжелой работы, голода, общего жестокого обращения и медицинских экспериментов привело к гибели почти половины заключенных немецких лагерей. [68] Американский историк Изабель Халл, изучающая Германию, пишет, что восстание 1905 года в немецкой Восточной Африке вызвало еще более варварский ответ, если такое вообще было возможно. Возглавляемые немцами аскари[87] систематически уничтожали посевы, скот и деревни с целью вызвать голод, в результате которого от голода умерло до трехсот тысяч коренных африканцев.

Халл утверждает, что немецкие солдаты в Африке были особенно несдержанны по нескольким причинам: во-первых, немецкая армия не имела традиций «малых» войн, с их защитным механизмом в виде сотрудников по работе с туземцами для управления населением, а также подкованных в вопросах связей с общественностью офицеров вроде Лиотэ или Леонарда Вуда с их командами лакеев из прессы и законодательных лоббистов для рекламирования резни как неизбежного побочного результата цивилизаторской миссии. Немецкая армия в колониях была просто европейской армией, которая рассчитывала добиться быстрой победы за счет применения передовых технологий и организации. Когда этого не произошло, немецкие солдаты перешли к насилию над местным населением, которое стало нарастать по спирали. Этот задиристый военный рефлекс стало невозможно регулировать, потому что отсутствовал механизм гражданского контроля над вооруженными силами в стиле кабинета министров. Как следствие, немецкие вооруженные силы в Африке превратились в «махину военного экстремизма», которую невозможно было остановить, поскольку она напрямую зависела от императора. Более того, центральное место, занимаемое армией в концепции немецкой государственности и национальной безопасности, породило военный популизм, который позволил правительству очернить протестующих как предателей. Вследствие этого, как утверждает Халл, не сдерживаемая никакими гражданскими ограничениями, немецкая армия в XX веке придерживалась стратегии абсолютного разрушения и уничтожения, которая в процессе своего развития возвела «малые» войны и противоповстанческие действия в стратосферу хаоса. [69]

Критики Изабель Халл утверждают, что варварская тактика формировала стандартную позицию у всех колониальных армий, потому что они питали отвращение к партизанской войне, стремились к быстрой победе, чувствовали себя изолированными и незащищенными в имперском окружении, зачастую были плохо обучены и наращивали насилие, особенно когда сталкивались с неожиданно сильным сопротивлением. [70] Обуздать колониальных солдат в ту эпоху было трудно всем правительствам, имеющим заморские владения. Протесты против enfumades Бюжо вызывали лишь его неповиновение. Попытки британцев контролировать своих колониальных солдат были также приглушались опасениями либералов, что их заклеймят как непатриотов. Тактика Китченера по интернированию и уничтожению беспокоила британский кабинет, но не потому, что она была бесчеловечной, а потому, что она была медленной. Стратегии ослабления, которые не демонстрировали очевидного прогресса, позволили беспокойным гражданским лицам вроде Хобхаус присоединиться к стратегическим дебатам, посему, чтобы угомонить оппозицию обещанием, что ошибки будут исправлены, потребовались косметические противовесы вроде «дамских комиссий». Даже противники войны не стремились затягивать свои протесты, за которые они получили прозвище «сторонники буров». Поэтому дебаты о концлагерях в Британии быстро сошли на нет, а протесты против войны не смогли ускорить окончание военных действий. [71]

Халл противопоставляет возмущение, возникшее в Британии по поводу концентрации населения в ходе бурской войны, сравнительно тихой реакции в Германии на более значительные зверства, чинимые ее солдатами в Африке. Возможно, Халл права в том, что идея «дамской комиссии», организованной в ответ на протесты британцев для проверки условий содержания в концентрационных лагерях, была немыслима в Германии, где комиссия по расследованию событий в Юго-Западной Африке состояла исключительно из офицеров. Выводы комиссии Фосетт не являлись очковтирательством, и они, безусловно, привели к улучшению условий содержания в лагерях бурских женщин и детей, однако «дамочки» оказались равнодушны к судьбе африканцев, чьи лагеря они так и не посетили, и поспешили объявить миссию выполненной, так и не рассмотрев основной вопрос интернирования буров и африканцев. Далекие от срыва покровов с британских эксцессов в Южной Африке, усилия комиссии Фосетт устранили главный вопрос протестующих, и позволили войне продолжаться до своего печального завершения.

Аналогичным образом, народные протесты и журналистские разоблачения французских эксцессов во время восстания друзов, Рифской войны, и войны в Алжире в 1954–1962 годах привели лишь к косметическим корректировкам тактики борьбы с повстанцами, которые не привели к сокращению масштабов ведения этих войн. [72] И в самом деле, трудно не прийти к выводу, что общественный и международный протест против тактики «малых» войн становился значимым фактором только тогда, когда Великобритания воевала с другими белыми людьми европейского происхождения, которых можно было правдоподобно представить как участников оправданной борьбы за национальное самоопределение — в Южной Африке, Ирландии 1919–1921 годов и в Палестине после Второй мировой войны.

В Берлине поняли, что немецкое правительство должно установить контроль над противоповстанческими действиями. Вебер подчеркивает, что к тому времени, когда новости о зверствах против гереро и нама достигли Германии, они уже стали faitaccompli. [73] Однако установить гражданский контроль над солдатами малых войн было очень сложно, поскольку политическая культура вильгельмовской Германии была деформирована «всепроникающим чувством национальной незащищенности», а имперский дискурс управлялся экспертами и агитационными группами, такими как географические общества ксенофобов и военно-морские лиги с их пропагандистскими машинами. [74] Недовольство жестоким подавлением восстаний гереро и Маджи-Маджи все же привело к реформам. Колониальные скандалы 1905–1906 годов стали центральным вопросом на так называемых выборах в Готентот в 1906 году, на которых консервативное правительство Бернхарда фон Бюлова едва устояло. После этих выборов колониальные бюджеты оказались под пристальным вниманием Рейхстага, а не губернатора, как это было в случае с британскими колониями. Берлин создал колониальное управление — первый шаг в попытке заменить офицеров более профессиональными кадрами колониальных администраторов, поскольку немцы понимали, что восстания разрушают шаткие колониальные