Противоповстанчество - Дуглас Порч

Попытки реформ в Германии были прерваны Великой войной, но немецкие проблемы были повторены во Франции и Великобритании, где колониальные группы давления, военные интересы и ура-патриотизм шовинистов не давали возможности правительствам определять политику. Эксплуатация коренного населения, включая массовые убийства, на рубеже XX века считалась нормальным и необходимым явлением, прерогативой ведущей расы, реализующей свое дарвиновское право на управление низшими народами. Гражданский контроль над колониями и должен был быть хрупким, поскольку родина находилась далеко, колонии и колониальные армии генерировали собственные доходы, гражданских администраторов было мало, и их власть в конечном итоге зависела от политизированного и независимого корпуса армейских офицеров. По всем этим причинам операции по борьбе с повстанцами было трудно удержать в рамках национальных интересов, законности и сострадания.

Имперские войны как пролог к противоповстанчеству

Лиотэ обновил операции Бюжо, но адаптировал их к все более напряженной международной политической обстановке, которая грозила повышенным вниманием прессы и парламента к имперским махинациям. Его решение заключалось в скрытном продвижении из южного Алжира в Марокко небольшими подразделениями с целью захвата стратегически важного города или оазиса. [76] Однако тактика Лиотэ осложнилась после 31-го марта 1905 года, когда в Танжере высадился Кайзер, заявивший о решимости Берлина поддержать независимость Марокко. Цель Германии заключалась в том, чтобы задушить EntenteCordiale[88] образца 1904 года, которая смогла разрешить кризис в Фашоде, когда Франция отказалась от всех претензий в Египте в обмен на свободу действий в Марокко. Причины, побудившие Германию бросить вызов Антанте, были сложными, но суть заключалась в том, что Берлин теперь был готов к тому, что великие державы начнут номинально воевать друг с другом по причине колониального соперничества, причем в войне, которая не ограничится только колониями. Имперская экспансия превратилась в пороховую бочку, которая грозила взорваться общеевропейским конфликтом. Французы все равно рискнули в 1907 году, когда высадили экспедицию в Касабланке, чтобы отомстить за нападения марокканцев на европейцев в этом городе. Лиотэ воспользовался этим отвлекающим маневром, чтобы войти в восточное Марокко и подавить там восстание. Окончательное вторжение французов в Марокко произошло в 1911 году, в ответ на восстание султанских войск против их французских военных советников в Фесе. Это французское вторжение вызвало международный кризис, который едва не привел к началу Великой войны на три года раньше. Германия позволила Франции установить протекторат над Марокко только после того, как получила территориальную компенсацию в Камеруне, но это еще раз показало, насколько безрассудное поведение солдат «малых» войн с их экспансионистскими планами дестабилизировало международную систему отношений. Они также ставили под угрозу национальную оборону: такие политики, как Жорж Клемансо, годами жаловались на то, что имперская экспансия отвлекает французские средства от континентальной обороны. Теперь французский главнокомандующий Жозеф Жоффр опасался, что десятки тысяч французских солдат, направленных для стабилизации ситуации в Марокко, могут помешать мобилизации против Германии в Европе. «Малые» войны грозили обернуться катастрофой, которая привела бы тогдашний международный порядок, обладавший нулевой суммой, к краху.

Колониальные столкновения оставили в наследство предположения и взгляды, которые формируют противоповстанчество и по сей день, начиная с утверждения, выдвинутого Каллвеллом и Лиотэ, что «малые» войны представляют собой отдельную категорию военных действий, участники которых заслуживают профессионального уважения, поскольку их работа требует, по их мнению, ряда профессиональных навыков, редко проявляемых их «континентальными» коллегами — среди которых инициатива, дипломатия, знание культуры и языка, а также способность управлять гражданским обществом. Словом, сложность миссии «малых» войн, сочетавшей в себе дипломатию и управление, наделяла колониальных воинов профессиональным статусом, как минимум равным статусу солдат традиционных армий. На самом же деле языковые навыки зачастую были недостаточными; знание культуры сводилось к клише о поведении туземцев, которые в итоге реагировали только на силу; а дипломатия означала заключение сделок с этническими меньшинствами и передачу управления их полевым командирам. «Малые» войны стали средством создания хрупких, недостаточно управляемых территорий, выживание которых зависело от принуждения и эксплуатации населения.

Колониальное мировоззрение, которым проникнуто современное противоповстанчество, требует глобальной зарождающейся угрозы, которая делает периферийные войны для национальной безопасности основными, а не второстепенными. В десятилетия, предшествовавшие войнам на рубеже XX века угрозу для оправдания войн и завоеваний обеспечивала имперская конкуренция в рамках большой игры между европейскими державами. Наследие колониализма XIX века в виде «столкновения цивилизаций» гласит, что ислам или невежество порождают фанатиков, которые препятствуют распространению западных ценностей, мешают торговле и христианству и в конечном итоге представляют угрозу для родины. Эта догма также означала, что, несмотря на попытки Лиотэ оздоровить подходы Бюжо, граница между «малыми», «расовыми», «голодными» и «грязными» войнами оставалась дырявой и плохо очерченной. «Цивилизованные» стандарты ведения войны, даже элементарные права человека и судебные процедуры, считались европейцами излишними в незападных условиях против врага, которого считали культурно, расово и морально неполноценным и к покорению которого подходили в духе тотальной войны. Имперские солдаты с ожесточением реагировали на критику со стороны гражданских лиц, которые, по их мнению, не желали признавать фанатичный, непримиримый характер местных условий безопасности или жертвы, принесенные их воинами для покорения неисправимых врагов Запада.

Мысль о «столкновении цивилизаций» переросла в оккупацию — и это является еще одним наследием. Дары цивилизации — это все, что требовалось для легитимизации колониального управления, так что принуждение стало основой империи, управляемой системой военно-гражданского взаимопроникновения. Солдаты-администраторы должны были овладеть хитростями политического выживания с помощью интриг, культивирования влиятельных политических контактов и управления информацией. Хотя мирное проникновение Лиотэ, как и британская борьба за «сердца и умы», выглядело как выигрышная стратегия завоевания согласия управляемых, на деле оно служило главным образом механизмом сбора разведданных. Как и дипломатия, борьба за «сердца и умы» сводилась к тактике «разделяй и властвуй», которая служила для того, чтобы держать население раздробленным и пассивным. Пассивность туземцев преподносилась колонизаторами как доказательство покорности местного населения и легитимности имперского правления. Плохие акторы и преступные племена должны были быть уничтожены.

Но в реальности существовал риск того, что колониальное военное насилие, расистские взгляды и жестокие нормы поведения будут вновь перенесены на континент, в условиях гражданской войны, когда они будут применяться против внутренних политических противников, исповедующих подрывные идеи. Хотя Жак Фремо и не оправдывает жестокость французских солдат по отношению к мусульманскому населению во время завоевания Алжира, он отмечает, что после революционных волнений 1830-х годов массовые казни французских рабочих солдатами стали довольно распространенным явлением. Однако современные комментаторы объясняют бесчинства солдат в отношении французского гражданского населения в 1848 и 1871 годах, включая казни без суда и следствия, жестоким опытом колониальной войны. [77] Изабель