Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

он тоже в театре мечтал, как придет к нам. Но, вероятно от преувеличенных ожиданий, вышло не так хорошо. Все-таки читали «1001 ночь», топили печку и перед сном переговаривались. Юр. нанес хороших книжек экспрессионистов и нем<ецкие> картинки. Германофилия и люб<овь> к Америке в нашем скиту развиваются.

87.000.000 <р.>

3 (воскресенье)

Дмитриев долго спал, заголившись, потом стал ворчать на Радлову. Долежал до мамашиного чая. Вышли вместе. Я зашел предложить билет Вове. Он уже ушел. Корнилий и Ел<ена> Павл<овна> спали, комиссар с девочкой сидели в столовой и ждали чая. В кухне светло, тепло, чисто. Пекут пироги. Благоустроенное и благообразное житье. Дома кто-то приходил; да, Рубец, опять Дм<итриев> с «Иудой», Фролов, вдруг Рождественский; до О. Н. и Скрыдлова поели все конфеты. Еще заход<ил> Звягинцев с извещением, что Вова пойдет. Не зашли. Опять проехался быстро и печально. Еле поспел. Был и Звягинц<ев>, Анна Дм<итриевна> с Корнилием, Бенуа, Рябуш<инский?>, Старк и вдруг Сторицын, хотевший меня аккапорировать. Приятно было. Назад шли втроем. Дома еще О. Н. и Ал<ексей> Н<иколаевич> лежат костьми на диване. М<ожет> б<ыть>, я надулся. О чем пять часов говорить, никак не могу представить. Но Юр. вернулся не очень поздно.

10.000.000 <р.>

4 (понедельник)

Не помню, что было, как-то. Народу набралось масса. Фролов, Хохлов, Скрыдлов, Чернявский, Кубланов, Милашевский, О. Н. Хотели пойти в «Раковину», а я отправился перед Мотузовым к Покровским. Там уютно. Печка, Ан<на> Дм<итриевна>, огромные мол<одые> люди, домашние разговоры. У Мотузова огромные комнаты, старинная мебель их, некоторое разрушение и теточная атмосфера. Ужинать было очень неплохо, но потом вертелся Целибеев, все его разыгрывали, но он не поддавался и делал почтенный вид. Потом или боялись идти, чтобы не раздели, или хотели остаться, но бесконечно сидели и изнывали. Мотузов нежничал с Оболенским, но это было не смешно. К несчастью, Петров-Водкин с восторгом согласился на постановку «Бориса». Впрочем, еще не уговорились о цене. От «веч<ерних> кост<юмов>» Хохлов отказывается – вообще эмансипируется. Возвращался по сугробам ужасным, упало пенсне, насилу его нашел в снегу.

5 (вторник)

Не ложился. Выпил чаю, истопил печку. Потом прилег. Юр. пришел от Скрыдлова. Кого-то протурил во сне. В «Петрушку» послал Юр. Ломает всего. Холодно. Ждал, м<ожет> б<ыть>, Дмитриева. Конечно, он очень занят. Пили чай одни. Так не хотелось ехать к Кубланову! Мягкая зимняя погодка. Там назвали народу: Нельдихена, Майзельсов. Было бесчинно и все-таки с подвохом. Пили коньяк и пиво. Обратно поехали на извощике. Жалко, что у Ан<ны> Дм<итриевны> завтра не будет Дмитриева. Удовольствие, оказывается, на 1/2, если не на 3/4 уменьшается. Спать и вылежаться хочется до смерти. Вот так. И дела все надоели ужасно. Иногда с трудом понимаю волнения Юр. по поводу «манифеста»1.

95.000.000 <р.>

6 (среда)

Писал ерунду. Явился Вл<адимир> Вл<адимирович>. Смотрит в оба глаза и ругается. Все у них не ладится. Досада ужасная, что он занят: как-то даже стало неинтересно идти. Юр. побежал поздно за О. Н. тащить ее на обед и застрял. Сидели Фролов и Лившиц. Наконец выкатились. Юр. все-таки купил вина. Там был Корнилий, но Вова и все разбегались. Плохо мне очень. Кубланов явился страшно рано и говорил глупости. Юр. орал на него. Говорили об экспрессионистах. Плелись домой долго. Погода мягкая. А у нас Дмитриев растопляет печку, хотел сюрприз нам сделать. Долго укладывались, но заснули очень скоро. Вл<адимир> Вл<адимирович> раньше всех. Завтра обедать придет, но премьера, кажется, откладывается.

7 (четверг)

Все что-то мне не удается. Подъемы и падения чередуются. Есть необходимые вещи, которые меня угнетают. Ходил, отправив рано Дмитриева, на Никол<аевскую>. С этого и началось мое беспокойство, хотя денег мне дали. Масса мест, куда нужно пойти, и некоторые несовместимы одно с другим. Послал Юр. за вином. Дмитриев пришел. Его забирали в участок, приняв за известного налетчика. Пообедали, и Юр. опять вышел. К чаю пришел Скрыдлов с вареньем. Заходили еще Красков <?> хлопотать о Коплане, и Старк за Собиновым. Ходили в кино, долго сидели в фойе, все пялились на Ал<ексея> Ник<олаевича>. Читали об экспрессионистах. Все-таки – не то, не то. Вл<адимир> Вл<адимирович> ночевал у нас, но устал и расстроен. Мечтает все о гареме. Странно, а м<ожет> б<ыть>, и нисколько не странно, что мне это неприятно. Не могу себе представить вещи, о которой бы думал с аппетитом.

100.000.000 <р.>

8 (пятница)

Вышел на Мильонную, но т. к. там неожиданно давали пуд муки, вернулся. У нас Милашевский. Он с Юр. пошли за пайком, а я с Фроловым дочитывали «Тихого стража». Пошли в театр. Все знакомые. Спектакль ужасно провалился. Виноват Бриф, совершенно бездарная личность, хотя Сер<гей> Эрн<естович> и утверждает противное. Даже бедный Дмитриев не имел успеха2. Какое-то неустрой<ство> все более наползает на меня. Да, деньги.

9 (суббота)

Что же было? Ходил в театр, достал немного денег. Потом выходил еще за покупками. К чаю пришли Лившиц, Папариг<опуло> и Милашевский. Он все-таки вплотную захламляет. Приходил еще Старк, Абашидзе и вдруг Пронин. Так же молод, так же восторжен, громок и бестолков. Потащил нас к Анненковым, котор<ый> писал Плетнева. Торопился домой, но Дмитриев пришел поздно. Расстроен болезнью Костровицкой, в пон<едельник?> даже не хочет идти, т. к. ей выступать запрещено. По-моему, он все-таки относится подозрительно и чуть-чуть враждебно к моим заботам.

40.000.000 <р.>

10 (воскрес.)

Еще Дмитриев спал, как пришел его брат. Он приручается. Странно, от всех этих разговоров и забот о Костровицкой у меня уменьшается интерес и тяготение к Вл<адимиру> Вл<адимировичу>. Ревность? м<ожет> б<ыть>. Некоторые мечтания наказательны и не прощаемы мною. Я человек нетерпимый. Или вот что. Уже лежа в постели, я завел речь, как Радлова рассказывала о своих советах Дмитриеву относительно гомосексуальности. Он, кажется, понял, в чем дело, и с жаром стал опровергать, что этого не было и не могло быть, что он сам ей посоветовал бы то же самое. Негодование это доказывает отвращение или, наоборот, сознание возможной опасности? В сущности, не все ли мне равно? но чувство вдруг сразу перешло на простую симпатию, даже некоторую обиду и отчужденность. Приходили люди: Абашидзе, Сторицын, Сережа Папориг<опуло>. Юр. пропал у О. Н. Поздно явился Скрыдлов. Потащили его к Беленсонам. Там была Паллада, Папаригоп<уло> и Левушка Лис<енко>. А<лексей> Н<иколаевич> пел, Б<орис> В<ладимирович> читал какой-то писсуарный рассказ. Юр. спорил до упаду. Да, еще Казанский был.

30.000.000 <р.>

11 (понед.)

Что со мною? Почему такая апатия, опустошенность? не влюбился же я на самом деле? и странно, в воображении даже