Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

Б<ольшого> Др<аматического> т<еатра> приветствует Монахова, а я ничего и не знаю. Вообще положение мое там довольно странное. После обеда побежал к Старку, но он представился совершенным ramolli[19] и дураком и денег никаких не дал. Ни Панкратова, мол, ни барышни нет, в типографию платить и т. д. К Гайку; вчера не было денег. Зашел к Лебедеву. Отличный стал мальчишка в «Жизни иск<усства>», прямо классный. Там тоже ждут уже из типографии. Устал и приуныл. Поперся к Юдовскому – в «Ягодке». Туда. Стоят уже за воротами он, Ипполит и Марголин. Последний обижен и гугнит вроде Жирмунского. «Ягодка» прямо прелесть: тепло, светло, комнаты тесные, потолки низ<кие>, коридоры, скамейки. Очень уютно. Не знаю только, не буду ли ссориться с Юдовским. Купил булок и домой. О. Н. была, Ниссон и грек. Ниссон, конечно, сволочь. Жаловался, плакался, хвастался и дал грош. Втроем пошли на «Лэди Гамильтон»19. Очень мне понравилось. И играли какую-то приятную ерунду вроде Massenet. Сидели врозь. Но устал и приуныл я что-то. Рано легли спать.

115.000.000 <р.>

24 (воскресенье)

Сегодня мне стало ясно, что это дело надо бросить и что оно для меня слишком серьезно. Вскочил чуть свет. Юр. спал долго. Теплее. У Анны Дм<итриевны> Покровские не обедали, а Дмитриев, расстроенный, прибежал предупредить, что не будет. Так что и опасения мои и надежды не оправдались. Почитали, пили чай два раза. Вова был очень душевен и мил, жалел, что не был знаком со мною в 1907 году20, расспрашивал про мое здоровье, про дела, будто что знает или предполагает. Нашел, что я исхудал. Скользко ужасно. Опять знакомых было много, но Дмитриев, как всегда на народе, озабочен своими романами, рассеян и летуч. В среду танцуют Спесивцева, Семенов и Л. Иванова, но, когда я предложил Дмитр<иеву> взять на его долю билет, он побледнел и категорически заявил, что идти не может21. Вообще был груб как-то и с удовольствием рассказывал, как к какой-то «бабе» полез. Поехал домой, дожидался кого-то и обещал приехать только во вторник. Я не знаю, почему мне стало ясным, что дело надо бросить. Особенно молча идти с нежным, бедным, заботливым Юрочкой. Мечтал он о самоваре. Все приготовлено и мамаша не спит. Какие-то простые их виленские лакомства, «слоежики», но письмо от Скрыдлова. Обида, теснота, завтра уезжает в Москву. «Бог весть когда увидимся». Бедный Юр. помчался к «Максиму»22 и, м<ожет> б<ыть>, к Скрыдлову. Я очень люблю, к<а>к никогда, Юр.

25.000.000 <р.>

25 (понед.)

Тает. Юр. не ночевал. Выходил сам к Яковлеву. Чего-то делал. Печально очень мне. Пошел к Юдовскому. Долго совещались. Куда-то я затягиваюсь. Что мне: заболеть или работать до бесчувствия? Еле поспел попить чаю, как нужно было трепаться на Николаевскую. Скрыдлов помирился, продал бриллиант и ставит «Дориана Грея». Хочет мне <заказать> переделку23. Заседали, почему-то припятился даже Азов. Потом ели в «Слоне»24. Ничего. Пальмский вспоминает о Вяльцевой. Но слишком много пива. А дома Скрыдлов и вино. Юр. провожает О. Н. Поговорили, я что-то болтал лирическое. Потом с Юр. пили, говорили о «Дориане». Юр. боялся, как бы я не продешевил и мешал немножко. Желание эксплуатировать бедного Ал<ексея> Н<иколаевича> было слишком явно. Вот еще дело.

125.000.000 <р.>

26 (вторник)

Тает, все тает. Ничего не поспел. Мальчик приходил, ждал стихов; дал ему на чай. Я ведь хотел этого, и было почти без оснований. Решение мое в равновесии: бросить или не бросить. Думаю, что первое. Очень уж сложно, да и бесполезно. «Ягодка» удручает страшно. Энергию нужно легкую и железную, а я все в какой-то безнадежной лирике. Вышел только бриться. Юр., кажется, огорчился статьей о Дмитриеве25. Газетные сообщения о Б<ольшом> Др<аматическом> т<еатре> всегда меня смущают26. Положение мое фальшиво и непрочно. Что-то нужно сделать. Еще эти слухи о Юдовском как о возможном антрепренере! К чаю пришел Вагинов звать Юр. читать в Дом искусств27. Потом Вл<адимир> Вл<адимирович>. Как во сне. Юр. сентиментально-лиричен, даже плакал, искал утешенья. Показывал эскизы к Стриндбергу, боится, что в театре я буду недостаточно бдителен. Статьей, кажется, доволен. Оставался долго сидеть, занятый всецело своими неудачами. На чествование Мейерхольда приглашают меня28. Поехали на извозчике. У Чернышова <моста> спустили его. У Ниссона никого не было. Затонно и скучно. Радлова спала, нездоровится, С<ергей> Э<рнестович> занят. Юр. с Вагиновым приехал поздно. Скучно очень сидели. Дела меня удручают страшно, «Ягодка» особенно. И Сторицын еще.

27 (среда)

Был в театре, «Ягодке», на Думской и у Гайки. Но выходил немного. В театре больше собеседовал с мальчиком Колей, в Думской, к счастью, застал Лившица и Панкратова, любезно меня удовлетворивших. Этот панический рамолли Старк хотел было чего-то крутить. Гайк был мил, но деньги через неделю, да и то какие! Чуковский вертел комплименты насчет «Письма в Пекин»29. Дома кто-то был; да, Алекс<ей> Никол<аевич> с деньгами и какие-то футуристы насчет хлебниковского сборника30. Это ничего. Вечером проводили Скрыдлова и пошли к О. Н. писать музыку. Юр. сбегал куда-то. Семейно пили чай и не поздно вернулись. Очень скользко. Вместо того чтобы расписывать ноты, залег спать.

300.000.000 <р.>

28 (четверг)

Посещение Дмитриева было более чем отравлено ожидаемым присутствием О. Н. Но когда ждешь чего-нибудь, ничего не выходит. Ни Анна Дм<итриевна>, ни Вл<адимир> Вл<адимирович> не пришли, а явился Сторицын со сплетнями. Утром послал ноты Юдовскому и к 4 пошел на совещание. Торопился домой. О. Н. была уже на диване в полусонном состоянии. Ожидание разных людей волновало и беспокоило меня, но, м<ожет> б<ыть>, я отчасти был рад, что не пришел Дмитриев. Поздно пошли с Юр. в кинематограф. Видели «Нищую из Стамбула»31. Давно мы не ходили вдвоем. Я очень люблю и благодарен Юр. Он теперь, мне кажется, будто по заказу для меня сделан, так что даже стыдно иметь какие-то посторонние сенсации[20], хотя бы и платонические, тем более что платонические они поневоле.

50.000.000 <р.>

29 (пятница)

Носил ноты Юдовскому. Там были все. Зашел к Марголиным в «Ягодку», долго сидел у печки. Рано пришел Дмитриев. Болел глаз у него. Да, звонил я Радловым. Ее нет, он обещал завтра. Вл<адимир> Вл<адимирович> был очень мил и домашен. Пил чай, рисовал с Юр., я читал «1001 ночь», теперь вообще она у нас в ходу. Когда пришел Скрыдлов, стало еще лучше. Вл<адимир> Вл<адимирович> шутил, почти даже кокетничал. Потом они пошли кто куда. Я в театр не пошел, а вышел к Покровским. Сначала