Дневник 1917–1924. Книга 2. 1922–1924 - Михаил Алексеевич Кузмин

был Корнилий и Ел<ена> Павл<овна>. Вова пропал куда-то. Беседовали чинно и любезно. В Корнилии есть приятная деловитость. Ел<ена> Павл<овна> собеседовала и вдвоем. К чаю явился комиссар. Это всегда приятно. Провожал меня, чтобы вызвать дворника. Чем-то он напоминает Миллера32. Днем забрал дневники, III и IV том у Алекс<ея> Филипповича. Кончается «Забавой дев». Какое-то нестройное и сумбурное время33. Пригласили меня на вечер Мейерхольда34. Юр., конечно, нет. Наверное, у Скрыдлова. Вдруг в 2 часа является Дмитриев, как домой. Ничего покуда еще не обнаружилось. Еда была неважная, но раздобыл ему каши. Мамаша даже дала сахару и немного примирилась с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Что-то она смутно понимает своей «закренченой головой». Разговаривали, лежа уже в темноте. «Обманутая девушка» довольна моей статьей, особенно про любовь как двигатель искусства. Но у нас нет папирос.

30 (суббота)

Утром болела голова. Не было папирос. Вл<адимир> Вл<адимирович> обвыкся, просил у Вер<оники> Карл<овны> воды, пил чай в постели и т. д. Хотел идти к Державину просить денег. Я уже не буду ему ничего предлагать. Вышли вместе. У Юдовского пил чай. Мокей спал, ходят люди, собирали 4 мильярда на патент. От теплой печки голове легче. Зашел в театр. Видел всех, и Хохлова, и Монахова; любезны, но впечатление проигранного дела и утерянного положения. С Водкиным, кажется, установлено и отложено. Досада невероятная. Монахов любезен, но официален. Не знаю, выйдет ли что. Зашел в «Ягодку», репетируют мою «Петрушку». Голова отваливалась. Взял извозчика. Встр<етил> Сторицына в панике, что я вчера не был на «Герольштейнской»35. Не на свою ли голову я его тяну? Сплетничал о Нельдихене. Расстраивает он меня. Юр. еще нет. Лег. Послал его к Юдовским. Мамаша спровадила Радлова. Не пришел Капитан. Ниссон тоже не явился. Все что-то расползается. Вечером опять Юр. ходил. Вернулся поздно; вставал я есть, но все невкусно. Как быть, не знаю, и даже потерял какую-то безнадежную, но возможную позицию, которую приобрел после отказа от «Корсара» – категорического. Я даже сам не знаю, влюблен ли я в Дмитриева, хотя это-то, положим, я знаю отлично.

140.000.000 <р.>

31 (воскресенье)

С утра был в «Ягодке», все идет Бог знает как. Т. е. мои вещи. Чужие Мюссар поставил прилично. Марголина и Юдовского не видал. Очень скользко. Дома Юр. вышел, но скоро довольно пришел. Немного голова болит. Приходил Корнилий справляться о здоровьи и приглашать на Нов<ый> год к Радловым. Погода отчаянная. Дмитриев не пришел, но, судя по словам Вовы, в балете не был. Приходил Скрыдлов, принес галстух. Да, сидел еще Папаригопуло, мы брились при нем, потом Юр. пошел за О. Н. Дмитриев так и не пришел. Мирно сидели. Потом Ал<ексей> Ник<олаевич> ушел. О. Ник. жаловалась на театральные интриги, на происки Железновой и т. п. И на то, что Юр. предупреждал ее не разговаривать с Вл<адимиром> Вл<адимировичем>. Но тут сочувствия она во мне не нашла как в инициаторе этих мер. Поперлись по водам на извозчике. Были Покровские, Смирнов и трое студистов. Вино было только красное и портвейн. Юр. худо что-то сделалось. Звонил в «Ягодку» и на завод. Говорила что-то долго мамаша; кажется, что Володя неизвестно где находится и чтобы я приехал как-нибудь. Звонили потом и Эрбштейн <?>. Не знаю, подходил ли кто и был ли там. В общем, было ничего, но довольно тоскливо. Очень долго сидели, не был на балетах и завтра не буду, пропустил «Ягодку», что грозит. И вообще масса забот. Не знаю, приедет за мной Вл<адимир> Вл<адимирович> и завтра, хотя продажа билетов свободная. Назад ужасно шли и поздно. Я утопал с Вовой. Наконец взяли извозчика, подвезли и Корнилия. Бедный больной Юр. плелся с Оленькой под дождем. Сердце у меня упало, когда мы проехали мимо них. Но они, оказывается, тоже взяли извозчика. Вот Новый год.

Дневник 1923

Январь 1923

1 (понедельник)

Заходил Сторицын с докладом. В театр за мной не заехал Дмитриев, а пришел оттуда. Будто бы только вчера вечером разрешили пустить билеты в продажу; был с Эрпштейн<ом> и Костровицкой. Возвращался с Вовой. Пообедал. Чай пил поздно. Вагинов заходил. Вл<адимир> Вл<адимирович> брился, Юр. ушел за О. Н., Дмитриев лежал в прострации, томился, потом объяснялся по поводу различных отношений, денежных и других. Потурил меня звонить к Анне Дм<итриевне>; от Шифа позвонил. Оказалось – у Покровских, но ехать отказалась. Дмитриев ужасно возмутился, что его не пригласили под Новый год, что сегодня отказали, ругал Покровских, но пошел ничего, беседуя. В [кинемо] театре уж никого не было, и Скрыдлова не было. Адреса мы не знали. Встретили даму, вызвавшуюся быть путеводительницею. Тут встретили и Ал<ексея> Ник<олаевича>. В траме все прибавлялись гости. Там уже был Юр. и О. Н. Сначала скука была смердящая, но потом пошло еще хуже. Нас разделили, и Дмитр<иева> посадили со мною, дамами оказались какие-то жесткие, хотя и почетные старухи. Вдруг Скрыдлов пересаживает Дм<итриева>, якобы по его просьбе, за стол, где был Юр., О. Н. Пропал и он сам. Свет померк у меня в глазах. Я даже не смотрел в их сторону. Скрыдлову сказал, что не прощу ему этого и ничего делать не буду. Кажется, и на том столе все бурчали об этом. Потом послали, чтобы я перешел поговорить. Дмитриев, Юр. перешел. Тут прямо поднялся бедлам со слезами, криком, истериками. Но рушилось в эту минуту очень многое для меня. Я не знаю, понимал ли кто это. Постепенно в истории стали принимать участие совсем уже посторонние личности. Мирились, но все-таки я никогда никому этого не забуду и не прощу. Потом остался Дмитриев один, и долго говорили о детстве, о Маслове, о том, что он ожидал какой-то катастрофы, о моем стихотворении1. У него было прелестное и нежное лицо. Я все-таки ведь не знаю, как он ко всему этому относится. В редкие случаи, когда я беру его под руку или вообще касаюсь его, он размаривается, но словно отстраняется. Ехали первым трамваем. Поставил самовар. Пили чай, еще объяснялись и легли спать совершенно разбитыми.

2 (вторник)

Встали в четыре часа. Ужасно вспомнить. Возненавидел я Скрыдлова. Юр. все продолжал объясняться. Являлся Сторицын. Потом О. Н., Сутугина, Голлербах, Радлов, Кузнецов – все с разными делами. Нездоров. Все топил печку в бесчувствии. Сегодня нужно было бы хозяйничать в «Ягодке»2. Денег ни копья. Не могу, не могу вспомнить вчерашнего.

3 (среда)

Чудесная погода. Очень нездоровится. Откомандировал Юр. к Леонарду и Старку. Сам спал.