Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

желанию и потому в талонах и на корешках была разная цена. После ужина я должна была тщательно проверить все талоны и корешки дневного расхода питания отряда. А утром должна была сдать в хозяйственную часть эти талоны. С каким я страхом подымалась за этими талонами на 3й этаж, так как на каждой площадке этажа стояли вооруженные матросы и по пролету. Были очень часты такие случаи, что только отряд расположится кушать, как по зданию гостиницы начнет стрелять и пулемет и ружейные выстрелы, это банда обстреливала. Тогда отряд бросал еду и мчались на сражение с бандитами. А мы все, служащие, падали на пол и прятались в простенках.

Запись №9

Хождение по мукам в Борисоглебске (продолжение). Возвращение в Острогожск. Гражданская война.

1 августа 1973 г.

Жизнь в Борисоглебске. 1917 год

Да, 1917й год, был особенно памятен и очень очень тяжелым для моего здоровья. Ведь как бы то ни было, а я была женой офицера царского времени. Хотя и без году, как говорится, неделя была таковой, но в то время, да и на долгие, долгие годы это такое было пятно на моей душе и такая тягость в жизни что трудно передать, описывая это, нельзя понять. Да ещё была бы я, как говорится, из роду, панского роду, то терпеливо бы переживала, да была бы постарше.

У меня на руках двое ребятишек, которых я при всех условиях как мать, как честная женщина, должна была их растить и ограждать от всех бед. Все же я была человеком, и все эти переживания, как бы я не старалась внутренне переживать и скрывать от окружающих, на мое здоровье очень повлияло.

Когда я вот работала кассиршей и втайне, так переживала, что где-то, а может быть, уже и нет в живых моего мужа, отца этих ни в чем не повинных детей, что они появились на свет в такое время, а я как мать их очень и очень охраняла, за себя я не думала, уж так много я с детства перенесла невзгод, да вообще жизнь меня не баловала. А временная моя спокойная, человеческая жизнь промелькнула, как радостный сон, но только сон, который, как видно, предвещал будущую мою жизнь, как расплату, за это временное счастье долгой тяжелой трепетной жизнью со своей семьей.

Когда я работала в Борисоглебске кассиршей, у меня начались эти тяжелые переживания. В душе я была за все события и сочувствовала, и радовалась, что, возможно, настанет совершенно другое время жизни на земле, но в тоже время и боялась, что меня будут обвинять и, возможно, я, а также и мои невинные малолетки, будут призримыми[108] и даже наказаны, что они дети отца…

Был у нас в столовой зав. столовой. Он же и был буфетчиком, уже не молодой человек, который был не военным человеком. Он ещё раньше был заведующим какой-то столовой. Был человек добрый, человечный. Ко мне он относился по-отцовски. Он знал мои переживания, часто успокаивал, но всё же я очень болезненно переживала это время. Нужно ещё сказать, что перед тем, как мне поступить в эту Советскую столовую, там была кассиршей девушка, нужно сказать, что легкого поведения и просто всеобщего достояния. Её вот этот заведующий уволил, так как у нее оказался по кассе недочет. Как раз её уволили, а меня наняли в то время, когда появился дня за 2—3 до её увольнения отряд матросов. И вот комендант этого отряда стал пересматривать и изучать, кто служит в этой столовой. Спросили у заведующего, характеристики всех обслуживающих столовую. Но у меня какая же характеристика, когда я и работаю считанные дни, да ещё, как тогда говорилось, принадлежу к «гнилой интеллигенции», которой доверять было нельзя.

Работая в кассе я с каждым днем не расцветала, а хирела и стала кашлять. Состояние душевное было очень тревожное. Выходила я на работу в 6—7 ч. утра, а заканчивалась моя служба в 11 ч. ночи. Правда, работа была, как говорится, не бей лежащего. Только нужно было аккуратно заполнять цены в талонах и чтобы сходилось в корешках. Наняла я небольшую девочку няню, для своего малыша, которого она 2 раза в день приносила в столовую и я в свободное время кормила его грудью. Заведующий подкармливал и моего старшего сынишку и вместе с ним и няню тоже девочку 12 лет. Я же, несмотря на хорошее питание в столовой, кушала через силу, и потому, что и здоровье мне не позволяло, а также старалась меньше попадать на глаза и прикрепленным дежурным на каждый день матросам, да ещё чтобы мой, как говорится, кусок хлеба и мяса больше шел на корм сынишки и няни. Я так боялась, что кто-нибудь из дежурных доложит Коменданту, что и я, и всё мое малолетнее семейство кормится в столовой. Что и заведующий может через меня пострадать. Эти переживания, окружающая обстановка, да не скрою, что были и ухаживания со стороны матросов, ведь мне было 22 года, хотя и дохлая была в то время, но всё же безмужняя женщина, да ещё молодая.

Был однажды такой случай, который также отразился на моих нервах и сердце. Мы все девчата служащие столовой, во время короткого перерыва стояли на крылечке нашего подъезда. А на другом подъезде, где было расположено всё начальство отряда и куда приводили и привозили каких-то арестованных, а потом их куда-то уводили и увозили. И вот когда мы стояли у своего подъезда, в это время выводили из 2го подъезда арестованных и усаживали их в грузовую машину.

Какой-то из арестованных кинулся бежать и как раз в сторону к нашему подъезду. За ним погнался матрос и из нагана его застрелил. Это произошло все на моих глазах. Как я добрела до своей кассы, как я переживала этот случай. Я была, как безумная, всё думала, и думала, вот так, когда-то и меня застрелят за мужа.

Был один из матросов по виду очень страшный своим вооружением. Ведь они были все унизаны лентами с патронами и ручными гранатами. По виду он был могучим мужиком. И вот он по вечерам, очень часто после ужина, садился за столик против моей кассы и всё время наблюдал за мной, как я подсчитываю денную кассу. Однажды он подошел ко мне и спросил, а что это за мальчишка в порватых башмаченках иногда подходит ко мне днем. И стал меня расспрашивать о моей настоящей жизни и конечно о муже. Я сказала, что муж, не знаю, где-то на фронте и что я вот с 2мя детьми живу и обитаю, как он видит. Когда он меня все расспросил, то я еще больше внутренне разволновалась. Ну, думаю, вот и мой конец подходит. На другой день он днем подходит к кассе и мне говорит, чтобы я дала ему смерок ножки моего старшего сынишки, которому в то время было 2½ года. Боже мой, что он придумал, что только в моей голове не представлялось, дать или не дать смерок. Я сказала об этом разговоре своему заведующему и указала на матроса. Заведующий мне посоветовал не бояться и дать смерок. И вот я отдала. Через несколько часов, днем, когда пришли на обед, ко мне подошел этот матрос и ткнул на кассу какой-то сверток в бумаге со словами: мальчишке. Я не развернула. И только когда под вечер няня принесла малыша и привела старшего сынишку, ко мне подошел заведующий и сказал, ну что там за сверточек, показывай, мама, сыну, ведь это дядя матрос принес для него, то я развернула и оттуда выпали 2 пары ботиночек детских и чулочки. Я заплакала, няня сняла рваные с сынишки и одела ему подарок дяди матроса. Когда же дети ушли я всё время думала, что из чего это ему вздумалось матросу, обувать моего сынишку. И вот тут я опять вспомнила свое житье у тетки, когда я была рослой девочкой, подарки дядьки и последствия этих тайных подарков. Ну что делать. Только переживания и переживания и мысли, возможно, о неизбежных скверных последствиях. После этого