Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

за своей хворобой, только и думала, чтобы скорее умереть. Да и видно, смерть меня обходила и с моей болячкой и с испанкой, которая косила людей в хуторе. При мне были вступления несколько раз в хутор разных цветов солдат. Скажу только, как только вступают в хутор какие-то там части, то обстреливают хутор из пулеметов. Люди прячутся в погреба. Потом, узнав, что нет врагов как для тех, так и других, вступают со страшным шумом и со стороны белых грабежом всего, что попадается под руки и ноги из живности и съестного. Только вижу, тетя тянет то мешок с зерном, сует под мою кровать, то яички, картошку, то из огорода ещё зеленые помидоры, ссыпает их в угол, засыпает конским навозом и прикрывает чем-то теплым, чтобы они так доходили и не были съедены солдатами, а бедных кур куда-только она не прятала, так как, если курица попадется под ноги, то солдаты её загоняют, а потом, поймав, отрывают голову, ну и конечно, уничтожают. Уходят солдаты. Бывало затишье: нет никого, ни красных, ни белых. Только слышно по хутору плач и причитывание по умершим родным от испанки. У меня такие были приступы, что, как тетя говорит, что я, как в белой горячке, куда-то бежала, что-то непонятное кричала, даже доходило до того, что меня как-то тетя с дядей привязывали к кровати, чтобы я не схватывалась и не расшиблась. Что было с детьми, не знаю и совершенно не помню, но они были не обижены. Дай бог доброй памяти таким добрым старичкам, как тете Ксении и дяде Мише.

Но видно, как-то пришло время мне родить. Чувствую, что ребенок у меня еле живой, но не мертвый. Как раз в тот день, когда должны были произойти роды, по соседству с хатой тети жил псаломщик[112] в большой хате, и у него и раньше жили на квартире, то фельдшер, то учительница или учитель. И вот из Воронежа приехала по назначению в хутор Гончаровку фельдшерица-акушерка. Это была девушка 18—19ти. Тетя её привела ко мне. А у меня начались родовые такие схватки, что я как бешеная и вскакивала, и бегала, и падала, еле меня удерживали. И вот эта бедняжка акушерка, попала в такой переплет, что во время её учебы и практики ничего подобного она и не слышала, а не только видела. При своей малой опытности она всё же стала спасать меня, уже мало обращая внимания на ребенка. Родилась девочка, вся синяя как чугун, причем, видно, когда я упала, то вокруг её шейки замоталась пуповина, и её всё затягивала. Прожил этот новорожденный ребенок, как говорит тетя, минут 10—15, и умерла. Тетя её, как она говорит, перекрестила, назвала её именем Елизаветы, завернула в лоскуток розового ситца, выкопала под грушей ямку и похоронила. А у меня такое сильное было кровотечение, что так и думали, что я кровью сойду.[113] Ведь лекарств никаких и вообще помощи, чтобы остановить кровь, ничего не было и, как говорила тетя, обхаживали тебя, т.е. меня, как только силы и совесть позволяла. Ну, постепенно смерть отступила окончательно. Видно, была из милостивых, пожалела моих малых ребятишек, и я стала, конечно, благодаря заботам и уходу тети и дяди за мной, стала поправляться. Да, это сейчас, вроде, легко описывать по дальней памяти, меня старухи, а тогда ой как было тяжко. Снабдили меня хлебом, салом, картошкой и др. деревенскими продуктами, и тетя отвезла меня в город Острогожск. Там я опять поселилась на своей прежней квартире. Когда немного набралась сил, пошла опять в отдел Народного образования, все же спрашивая о назначении меня учительницей. Не помню, какой прошел небольшой срок, но как-то пришла в отдел Народного образования, а мне зав. отделом, так хорошо запомнилась мне её фамилия, молодая женщина Данилова, и говорит, что вот, я, Устименко, скоро должна выехать из Острогожска не то в Ростов, не то в Новочеркасск, так как там мой отец и там буду тоже работать зав. Районо[114]. И предложила мне, может быть, я с ней поеду и она меня там устроит в любую из начальных трудовых школ.

И вот я, как говорится – очертя головы не ища броду, полезла в воду. Возможно, ещё я тогда недопонимала, возможно, моё безвыходное положение, а впереди моя и любимая и всё же не голодная работа, которую мне обещала Данилова, я дала согласие двинуться в никогда не слышанный Новочеркасск. Знала я, что где-то есть Ростов-на-Дону, и что там большие табачные фабрики, делают там и папиросы, и турецкий табак. Об этом я ещё знала, когда жила девушкой у сестры в Острогожске и меня зять заставлял набивать папиросы табаком, которые как-то получали из Ростова. Сборы у меня были недолгие. Полураздетые ребята, медный чайник и кое-какая одежинка. Приехали в Новочеркасск. Моя Данилова сказала, что она поедет в город, узнает где родители, и позже приедет за мной на вокзал. Когда я её ожидала, то там же познакомилась с женщиной, у которой было 7 человек детей. Причем все маленькие. Старшая девочка лет 12—13, а то даже грудной ребенок. Она не помню, откуда приехала, но должна была как-то пожить временно в Новочеркасске, а потом к ней должен приехать муж и куда-то ее поселить к своим родителям в деревню или станицу, уже не помню. Долго я ожидала свою начальницу. Но она так и не появилась. Не знаю, что с ней случилось.

Только я сижу с ребятами, как рыба на мели. Присоединилась я к той женщине с многочисленными детьми. Она, видно, была женщина обеспеченная, так как часто отлучалась, за покупкой пищи для детей. Детей же своих она поручала мне посмотреть. Так мы переночевали. На утро я свою соседку оставила с детьми, её дети, и мои двое, и со старшей девочкой пошли изучать Новочеркасск и где-то находить себе убежище для жилья. Выглядела я просто нищенкой. В то время Новочеркасск был наводнен всякими высокими и блестящими белыми офицерами, а также были среди русских и англичане. Но это я узнала позже. Мы пошли по окраине города, с надеждой найти какую-нибудь хотя разоренную хату, чтобы поселиться. Проходили до вечера и вернулись ни с чем. Проходя по улице, мы видели жителей Новочеркасска, все больше упитанных женщин. Часто, идя по улице, видели, как на балкончиках своих небольших домиков, сидели семьями хозяева и, как я после узнала, пили кофе с каймаком[115] или завтракали. На вопрос, нет ли свободного помещения под квартиру, задавали сейчас же вопрос, а какая семья. Я уж не говорила, что нас 2 семьи, и что у нас в общем счете 9 человек детворы, а только говорила что 2ое детей. Как только услышат, что дети, то замашут руками и просто говорить не хотят, боже сохрани с детьми. Так мы и вернулись на вокзал ни с чем. На другой день пошли по другую сторону города, но результаты те же, что и первого дня.

Новочеркасск. Привокзальная часть. Источник Wikimedia Commons

Вот пошли мы на 3й день[116], поднялись от вокзала и там направо был какой-то базар. Стояли подводы, были какие-то лавки с разными товарами. И прямо лицом к базару стоит дом с подвальным помещением. Оконца маленькие и закрытые ставнями, и ещё забитые крест-накрест досками. Около дома в воротах стоит, видно, хозяйка дома. Я подошла и стала спрашивать о квартире, не знает ли она. Она говорит, что не знает. Я у нее спросила, а что это у вас забитое подвальное помещение, может быть, можно будет ей сдать под квартиру. Когда она услышала о подвальном помещении, то стала отказываться его сдать под квартиру, и не потому, что у нас дети, а только потому, что этот подвал забит и нежилой, так как в нем вымерли 2 семьи от тифа. Вот его забили и ничего с ним не делают. Я её стала умолять, чтобы она пустила и не боялась за последствия. Когда я с ней разговаривала, девочка