Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

подарка, этот матрос продолжал всё чаще и чаще подходить ко мне и перебрасываться словами. Всё больше спрашивая о детях. А однажды, когда в обед няня пришла с детьми, а отряд уже отобедал, я вышла в комнатку, там в кухне в закоулочек, чтобы покормить сынишку грудью, как смотрю, входит этот самый матрос, фамилия его, как я потом узнала, была Ястребинский, да, жуткая фамилия. Когда я прекратила кормление, он подошел ко мне, взял из рук малыша и стал его подбрасывать. А у меня только был страх, что вот он сейчас его подбросит и нарочно бросит на пол и прибьет. Когда он его наняньчил, отдавая мне, говорит: ну этот пацан будет уже жить по-другому, ведь он ровесник Революции, и погладил по голове старшего вышел. На другой день этот же Ястребинский передал мне пропуск к врачу, строго приказал, чтобы я пошла к этому Борисоглебскому знаменитости на прием, добавил что ты полечись, а то дети малые, а ты от чахотки помрешь, все кашляешь. Пошла я к врачу, при осмотре он просто поражался, в каком состоянии у меня нервная система, и стал расспрашивать о моей работе и вкратце о моих переживаниях. Я ему со слезами вкратце тоже рассказала о себе. Он приписал мне какое-то лекарство, а потом на отдельном листочке написал, что у меня такое состояние здоровья потому, что я живу в не соответствующем моему здоровью климате. Что неплохо было бы выехать из этих мест.

А в то время, выезд и въезд из города был совершенно немыслим, так как и город был на особом положении, да в окружности были банды. Когда я пришла от врача, вечером после ужина, подсчитывая свои талоны, подходит матрос и строго спрашивает была ли я у врача. Я ему показала рецепт и записочку. Прочитав её, он говорит, да дрянь девка дело, что тебе климат не подходит, но попей лекарства, может, поможет. Я продолжала работать, всё переживая свои тревоги. Матрос, почти ежедневно, когда только был не занят после ужина, стал подходить к кассе, брал стул и садился, все стараясь заговорить со мною. Я его просто боялась и как вооруженного, и как мужчину, да ещё, по тогдашним понятиям, матроса.

О своих переживаниях я часто делилась с заведующим столовой. Забыла его имя, а отчество было Кириллович. Он меня старался всегда успокоить, что матрос, мол, человек хороший. Я часто просила Кирилловича подходить к кассе, вроде как и помочь мне в подсчете или просто побыть со всякими вопросами по работе. И вот я заметила, что когда стал подходить Кириллович к кассе и когда сидел матрос, то последний на заведующего как-то сердился и не раз ему говорил, чтобы он не мешал мне своими вопросами подсчитывать денежные дела. Однажды он мне говорит, что ты, мол, кассирша, поздно возвращаешься домой, не боишься ли, а то, мол, я тебя провожу. Я ему сказала, что я редко иду домой одна, так как по пути идет из столовой заведующий, и провожает меня до квартиры. О нашем разговоре я сказала Кирилловичу и попросила, чтобы пошел со мной. И вот я закрываю свою кассу, подходит матрос, провожать собрался, а у подъезда стоит завстоловой, который, вроде, поджидает меня, чтобы по пути проводить.

Идем мы трое. Я дохожу до квартиры, останавливаюсь и прощаюсь. Матрос очень недоволен присутствием завстоловой и не в духе уходит. На другой день опять подходит после ужина, усаживается у кассы и всё говорит о том, чтобы меня проводить. Боже мой, как я всё это переживала, никто, никто меня не поймет. Приходит Зав к кассе и торопит меня с подсчетом, чтобы я раньше ушла, вроде, прибегала няня и сказала, что что-то болеет малыш. На мое счастье, в отряде тревога, и они всем отрядом отправляются куда-то в окрестности Борисоглебска. Не было отряда; только дежурные кушали, дня 3.

Как-то мне матрос говорит, что скоро их отряд пойдет на продолжительное время к станции Филоново. И вот, говорит, я могу тебе выправить пропуск от коменданта на выезд из Борисоглебска. Спасибо ему, я смогла уехать из Борисоглебска, да ещё он сказал, чтобы я могла с собой взять, из продуктов, какие хочу крупу и сухари. Указал, какого числа он будет дежурить по станции, и что тогда он не будет осматривать содержимое моего багажа. Вывоз пищевых продуктов не разрешался, и у кого обнаруживали, то отбирали. Так закончилось мое «хождение по мукам» в Борисоглебске. Что будет дальше, как мне придется бедовать с малыми ребятами, я особенно не задумывалась, только было [бы] мало-мальское здоровье, а работы я не боялась.

Из Борисоглебска я по пути остановилась у брата в Воронеже. Но жить мне там мне никак нельзя было, так как они, брат и невестка, очень бедствовали и жили полуголодные. Отправил меня мой брат в мой родной Острогожск.

Когда я туда приехала, то опять обратилась к крестной, которая временно меня приютила. Позже я сняла в подвальном помещении комнатку и стала работать квартальной. Моя работа заключалась в написании кому по кварталу какого-нибудь заявления, а также распространять какие там были требования по дворам от городской управы. Не помню, через сколько времени, но это было уже в 1918 году, приехал мой муж с фронта. Он заехал в Воронеж, и там брат сказал, что я обитаю в Острогожске. По приезде в Острогожск муж и др. уч-ся гимназисты старших классов были направлены в Острогожский уезд по переписи населения по деревням. Не помню, сколько времени они были на переписи. Когда вернулись, то уж хорошо не помню, муж, как военный человек, был призван вести работу по Всеобучу[109]. Он ходил ежедневно на занятия и вел военное обучение из Острогожской молодежи, по большинству это были ребята гимназисты старших классов.

Жизнь протекала тяжелая, голодная, а к тому же очень и очень неспокойная. Были в окрестности Острогожска различные банды, каких-то вспоминаю зеленых, Маруси и ещё др. Всеобуч был, хорошо не помню, организован красной гвардией. Получал муж военный паёк – ну что это за паёк, он состоял, как нас 2ое взрослых из 300—200 гр. хлеба суррогата, да ещё нужно было за ним, с полночи занимать очередь, а часто уходили без хлеба. Иногда давали вместо хлеба небольшую селедку или семечки подсолнуха. Я старалась по рекомендации людей, знающих меня, брать стирать белье. Но всё этот заработок был каплей в море. А ребятки подрастали, их нужно было все же как-то питать. Вспоминаю, какая у меня была утварь кухонная. А ведь приспособилась и так, что, вроде, у меня и много было разных кастрюль. А был у меня, даже не помню, как он попал ко мне и когда, еще материнский медный чайник. И вот в этом чайнике, я прежде всего кипятила воду для питья, для купанья детей и скудной бельевой стирки. После того, как с водой покончу, наливала уже воды и варила какую-нибудь похлебку или что-то на подобие супа или борща. Если удавалось раздобыть пшена, то пшенную кашу, все в том же чайнике который после всех этих варок тщательно мыла и чистила, так как он был какой-то красной меди, и быстро чернел. Можно было бы все же переносить всякие лишения, если бы не было гражданской войны.

Не помню, какого числа, но в конце лета, наверное, в августе, город заняли белые. Слышим [звон] в церквах города, а их было вместе с пригородными и домовыми 17. Ну звонили главным образом в соборе и других центральных церквах. Стали по дворам ездить верховые казаки, а меня к тому же вызвали в управу, как квартальную, чтобы разнесла по своему кварталу записки с предписанием, всем людям идти в собор и на площадь, где будет торжественный молебен. На молебне я не была, так как детей не с кем было оставить, а муж со своим отрядом Всеобуча, должен был присутствовать. Хотя муж и рассказывал об этом молебствии, но точно не могу ничего вспомнить.

Всем офицерам 2го Кавалерийского Запасного полка, а также всем офицерам,