Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

разных родов войск, проживающих в Острогожске, было после молебствия на другой день явиться, не знаю, в какое-то военное учреждение. Ещё помню, вечером уже, смеркалось, я взяла коромысла и пошла, недалеко от квартиры в один дом по-воду, там во дворе был колодец. Когда я стала выходить из ворот двора с водой, смотрю, по улице двигается какое-то войско конное, все в черных бурках, каких я никогда не видала, и мне показалось, что это какие-то демоны, до того они были страшные и, как мне показалось, огромные. Эти всадники приостановились, один схватил у меня ведра с водой и стали, передовая друг другу, пить воду. Так они выпили воду и ещё 2ое побежали к колодцу, набрали и мои ведра, и что нашли около колодца, вынесли и поили проезжающих. Потом, как мне муж сказал это был отряд Шкуро, который двигался на Коротояк и дальше на Воронеж.

Казаки Волчьей Сотни есаула А. Г. Шкуро – партизанского отряда 3-го конного корпуса. Русская армия в первой мировой войне. Из личного фотоальбома генерала графа Ф.А.Келлера. Источник: Romanovempire.org

Ночь мы с мужем провели в страшной тревоге, так как очень волновались, что завтра сделают с нашими воинами и запасного полка и другими. Приходили к нам ещё 2 прапорщика, тоже обучали ребят в Всеобуче. Это Тихонов Вася и Долгополов Толя, это бывшие наши Острогожские гимназисты. Им тоже велено было явиться. И вот наступило утро страшного дня. Что сделают с мужем и какова моя дальнейшая жизнь? Когда пришли на тот пункт, куда велено было явиться, с прибывшими стали обращаться очень грубо и, как рассказывал муж, не стали считаться, что явились люди. Было приказано сейчас же доставить все документы о прохождении службы в царской армии и опять с этими документами явиться в указанное время. Вот ушел муж с документами, и больше я его не видала. Куда он девался и что с ним, я долго не знала. Да не я одна, а все семьи куда-то девшихся мужей и отцов.

Ещё до прихода белых в Острогожск я подала свои документы в отдел народ. образования с просьбой дать мне место учительницы или в городе в начальную школу или куда-нибудь в деревню. В то, как говорится, смутное время, было не до школ. Все я ходила узнавать о своем назначении, но все ничего не добивалась, так как школы нигде не работали и нас, таких учительниц, как я, было немало.

Стала я бедствовать особенно остро. Ведь я тогда была, как какая-то прокаженная. Да если бы не было ребятишек, то я бы себя чувствовала по-иному, а к тому же у меня должен был появиться на свет 3й ребенок. Пришлось жить чуть ли не подаянием или выполнением всякой работы. Недалеко от Острогожска, в 35 верстах находился хутор Гончаровка. Из этой Гончаровки были люди крестьяне и ночевали с подводой, как раз в хозяев того двора, где я жила с детьми в комнатушке. При разговоре с мужичками я вдруг узнаю, что в Гончаровке живут моя тетя по умершему родному дяде брата моей мамаши. И что тетя Ксения Ивановна живет с мужем, видно, вторым после дяди, который в Гончаровке работает кузнецом.

Запись №10

Хутор Гончаровка. Потеря 3-го ребёнка. То белые, то красные. Тифозный подвал в Новочеркасске. Работа техничкой в музыкальной школе

Описание жизни 1918—1919 годов

Пишу я с этими мужичками записку тете и верю и не верю что это она, тетя Ксения. В записке описываю свое горькое положение. Не прошло и с неделю, как приезжает мужичек на лошадке, запряженной в телегу, и привозит от тети записочку, чтобы я немедленно собиралась с детьми и ехала к ним на хутор.

Боже мой. Какое счастье. Дети будут спасены от голода. Немедленно собрала я свой жалкий узел и поехали. Старшему сынишки было 3½ годика, а младшему года полтора, моя беременность была мес. 7ми. Нужно сказать, что последний раз меня тетя Ксения Ивановна видела, наверное, во время похорон моей мамаши, одним словом, девченкой лет 10 с лишним. А теперь уже я взрослая, и куча у меня детей.

И мои ребятишки радовались ехали, и вместе с ними и я. К тому же, приехавший за нами мужичек привез нам 2 буханки своего испеченного хлеба и вареных яичек. Конечно, дети на это лакомство напали, как галчата. Ехали, всё нам мужичек рассказывал про хутор, про никогда не виданного мною дядю кузнеца Михаила Васильевича, а вот фамилию не запомнила. Только, говорит, одна беда у нас в хуторе, да и в других хуторах, это люди болеют и многие умирают от испанки – это болезнь род гриппа. Да ещё, что хутор частенько бывает занят то белыми солдатами, то красными. Вот так, не доезжая до хутора 7 или 8 верст (км)[110] на каком-то косогорчике колесо подвернулось, поскользнулось и наша телега падает, а вместе с телегой вылетаем и мы все четверо, и возница, и я, и дети. Мужичек скоро вскочил, ребятки тоже с царапинами, но ни с какими опасными ушибами, а только легкими царапинами. Опять были усожены в телегу, а я как упала, уже не помню в каком положении, только не могла подняться, и меня как-то скрючило. Насилу меня возница поднял и положил в телегу. Спрашивает, куда же ехать, вот ты, моя девка, покалечилась, може[111], в город обратно. Я подумала, ну что же город, ну там больница, возможно, меня и положат, а дети, а неминуемая голодная смерть. Я сказала, дядя возница, вези нас в хутор, уже осталось близко. И вот мы в таком виде стали двигаться к Гончаровке.

Как раз в день нашего приезда в хуторе был какой-то праздник. Тетя, видно, готовила к этому празднику. У нее были уже и деревенские гости люди и был накрыт стол, уставленный пирогами, блинами и варениками. Подъехали к хатке. Вышла тетя и ещё с ней несколько женщин, чтобы нас встретить. Тетя забрала ребятишек и стали помогать мне вылазить из телеги, но я как согнулась, так и разогнуться не могу, да ещё в области живота такие стали нестерпимые боли. Кое-как вволокли меня в хату. Сесть за стол я не могла. Тетя разобрала постель и меня уложили. Дают мне кушать, такие вкусные пироги и другую снедь, а мне не только кушать, и смотреть больно.

Ну детишек накормили, тетя обмыла их, и они замертво попадали спать. Слава богу, сытые и присмотренные, а я со своей болячкой, своим недугом места не найду. В хуторе был какой-то захудалый фельдшер, к которому пошла тетя. Он ей дал порошки хинина, как от лихорадки. А сам собирался уезжать из хутора, так как не нончи, завтра должны хутор занять кто-то, не то белые, не то красные. Одним словом, медицинской помощи никакой, я очень страдаю от своего недуга. Дядя поехал в соседний хутор, чтобы привезти оттуда бабку-повитуху, возможно, она мне поможет в моих страданиях. Привезли старушку. Она велела тете зажечь перед иконами лампадку и стала поклоны откладывать, читая какие-то молитвы, а я страдаю, у меня как передродовые схватки. Помолившись, стала мне живот давить и что-то шептать, но боли не утихают. Говорит тете, чтобы завтра до зори приехал Михайлович за ней, так как нужно по её лечению 3 зори что-то надо мной пошептать и живот направить. Всё это было выполнено, но боли у меня не прекращались. Не помню, на какой день заняли хутор какие-то части солдат. Стали расквартировывать солдат по хатам. Я лежу в зальчике. У тети было в хатке 2 комнатки. Это кухонька с русской печью и зальчик. Как только зайдут, откроют двери в зальчик, увидят, что лежит какая-то больная, то и не занимали тетину хату под квартиру солдатам. Так продолжалось, уже хорошо не помню, недели 2—3. Мои ребятишки под полным присмотром тети и дяди, которые были очень добрыми и сердечными стариками и с ребятишками сердечно возились. У меня же было такое безразличное состояние к жизни, что я просто