Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь - Лина Мак

него. У меня тело реагирует быстрее мозга на его прикосновения и взгляд.

— Миша, — задыхаясь, пытаюсь оторваться от его губ, но он — как медведь, который

получил доступ к неограниченным запасам еды. — Миша, тормози! Давай поговорим. Миша!

Пищу я, но через мгновение уже лежу под Царёвым — распластанная и без штанов.

— Да когда ты успел? — хочу возмутиться, но не получается.

Миша замирает надо мной, уперевшись одной рукой в спинку дивана, а второй поправляет

волосы, что растрепались. Смотрит на меня, будто хочет проникнуть в голову, а я…

— Танюша, повторяю последний раз, моя крошка: всё, что касается тебя, теперь напрямую

касается и меня. Никаких «а может», «давай подождём», «я сама». Есть я, а ты за

мной, — и каждое слово он говорит, как будто читает приговор. — И ты знаешь, хорошо,

что ты вдова уже. Я бы твоего Сева самолично грохнул и отобрал бы тебя. Но о мёртвых

либо хорошо, либо ничего. Так что спасибо ему за его многоходовку, но за то, что ты

за годы брака с ним так и осталась «Танюша‑я‑сама», — не спасибо. Мне теперь тебя

лечить и воспитывать.

— Воспиталку сломаешь, — фыркаю, пытаясь скрыть слёзы, что начинают душить меня, но,

кажется, у меня ничего не получилось.

— Ты моя, крошка‑матрёшка, так что готовься: твоя жизнь будет насыщенной, богатой на

приключения в сибирских лесах и маленьких городках, — улыбается слишком довольно

Царёв и склоняется, чтобы накрыть мои губы своими, а его дружок уже пристраивается

там, где всё пульсирует и ждёт.

Миг — и Царёв входит в меня, обхватывая одной рукой за шею, прижимая к себе.

Фиксирует так, что я не могу даже двинуться, чтобы ослабить его бешеный напор. Его

так много, что я начинаю задыхаться!

— Миша, — на выдохе стону его имя, а он сразу же начинает вколачиваться в меня, будто

это не он занимался со мной сексом вчера.

Его губы, руки они будто живут отдельно от него. Ни одна часть моего тела не остаётся

без его внимания. А когда он подхватывает меня на руки и усаживает на себя, я

начинаю реально задыхаться.

Он замирает во мне, смотрит потемневшим взглядом, в котором нет ни грамма сомнения,

только жёсткое, подавляющее обещание.

— Тебе не нравятся мелки, — шепчу я, чувствуя, как его член пульсирует во мне.

— Мне вообще больше никто не нравится, — возбуждённым, хриплым голосом отвечает Миша

и сам поднимает меня за попу и опускает обратно. — Кроме одной крошки, которая

пробралась ко мне в дом, пометила территорию своим медово‑молочным запахом и

отогрела моё сибирское сердце.

Его пальцы опускаются на мой клитор, а второй рукой он подталкивает меня к движениям.

— Ты уже согласилась со всем, Танюша. И я до ужаса хочу, чтобы ты уже была

беременной, — выдыхает мне в губы Миша и накрывает мои губы.

Властно, жадно, дико, так, как умеет только он.

Глава 27

Глава 27

Открываю глаза и понимаю, что что‑то не так. Нет пыхтящего и пускающего слюни Царёва.

Нет его тяжести, а ещё я замёрзла!

Опираюсь на локти и приподнимаюсь. Осматриваю комнату, в которой вчера Миша продолжил

то, что начал в гостиной. Но здесь пусто. Ни следа Царёва! А ещё его место рядом уже

остыло.

— Ах ты… — злюсь и сама пока не понимаю почему.

Опускаю ноги с кровати и замечаю на тумбочке записку:

«Моя крошка‑матрёшка, сильно не злись. Я ушёл решать важные дела. На кухне тебя ждёт

завтрак, надеюсь, горячий. Жди меня дома и выходить не пробуй. Я приеду — и все твои

нервы отработаю».

Красивые, ровные буквы, без лишних завитков или расхождения. И вот зачем мне его

почерк?

Но зато теперь злюсь по‑настоящему! И причина этому — наглый Царёв, который всё решил

сделать по‑своему!

Встаю с кровати и замираю: где‑то что‑то упало! Хватаю халат Царёва, что остался в

комнате, и быстро выхожу из комнаты. Блин, и нет ничего тяжёлого под рукой! Прохожу

всего несколько шагов, как слышу слишком знакомый бубнёж:

— Да зараза такая! Не везёт мне на белые чашки. Нужно было с собой приносить.

Вхожу на кухню и смотрю на расстроенную маму. Она тоже замирает, рассматривая меня,

ставит руки в бока и вопросительно приподнимает одну бровь.

Она всё такая же красивая. И только с возрастом все видят в её красоте опасность.

Россыпь мелких морщинок у глаз только делает её красивее. Она всё такая же стройная,

но с сочными формами. Как мама сказала, у нашей породы задница вырастает только

тогда, когда мы перестаём искать на неё приключения. Вероятно, моя не вырастет!

— Это у тебя что в руках, дочь? Средство защиты от… кого? — и мама кивает на мои

руки.

Смотрю на свои руки и понимаю, что я прихватила с собой дезодорант Царёва. Мне нужно

несколько секунд, чтобы вспомнить, когда я успела ухватить это в руки. Но мозг

усиленно отказывается думать в этом направлении, продолжая выдавать мне картинки,

как я буду казнить этого идиота из леса! Вот куда попёрся? Неужели не доходит, что

здесь другой мир?

— У тебя онемение случилось с новым мужиком? Или он так сильно тебя любил вчера, что

сегодня ты растеряла весь свой словарный запас? — новые вопросы от мамы приводят в

себя получше любого холодного душа.

— Мама, тебе нужно научиться разговаривать прилично, — фыркаю на неё и замечаю

тарелку на столе под прозрачной, вспотевшей крышкой.

— Сказала та, у которой во рту живут отдельные человечки, что разговаривают за неё и

выдают весь матерный словарь мира, — мама закатила глаза и снова опустила взгляд на

осколки белой чашки на полу. — Вот не везёт мне на белую посуду. Придётся идти

покупать сюда чашку.

— Мама‑а‑а‑а! — тяну я, чуть ли не воя. — Что ты здесь делаешь?

— Твой царский медведь прислал за мной машину и попросил приехать, чтобы тебе не было

скучно, — отмахнулась от меня мама и пошла искать веник с совком.

— Мой кто? — замерла и проследила за этой элегантной женщиной, но элегантная она

ровно до того момента, пока не открывает рот.

— Ой, не делай такие большие глаза, ты похожа на котёнка, который хочет в туалет, —

снова фыркает мама и принимается убирать осколки.

— Мам,