Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

Больше всего меня поразил рассеянный фиолетовый свет, который наполнял все пространство его квартирки. Он исходил из 75-галонного аквариума с океанской рыбой. Расчистив мне место на диване, Джонсон погладил аквариум и объяснил, как тот здесь оказался.

Большинство только что разведенных парней стараются выходить из дома, тусоваться, общаться с людьми. Джонсон же проводил вечера под пирсом на пляже, плавая, ныряя и отыскивая редких рыб.

Он ловил их при помощи штуки, которую называл «заглатывающее ружье» и которой он сейчас махал у меня перед носом. Выглядела она, как предок первого в истории пылесоса. Я спросил, как это работает. «Просто опусти ее шланг в воду на мелководье, – сказал он, – и засасывай рыбу в пластиковую трубу, а затем перемещай в маленькую камеру. Затем перекинь рыбу в ведро и отнеси домой».

Он умудрился таким образом собрать у себя большую коллекцию экзотических созданий – морских коньков, окуней с опаловыми глазами, – которых он с гордостью демонстрировал мне. Он указал на главную драгоценность своей коллекции, малыша-осьминога, которого назвал Потягун. «Кстати говоря, – заметил Джонсон, – время его покормить».

Из бумажного пакета он извлек живого краба. «Давай, Потягун», – сказал Джонсон, запихивая краба в аквариум.

Осьминог не пошевелился. Джонсон опустил брыкающегося краба на песчаное дно аквариума. Потягун снова не прореагировал.

– Он у тебя не помер? – спросил я.

– Смотри внимательно, – ответил Джонсон.

Краб плясал на дне кругами в панике, ища укрытие. Ничего похожего в аквариуме не было. И Потягун об этом знал. Спустя несколько минут Потягун выпустил нечто из-под нижней части своего тела. Какую-то антенку или усик. Это нечто развернулось по направлению к крабу и слегка стукнуло его по панцирю. Йоху?

– Потягун только что ужалил краба и впустил в него яд, – сказал Джонсон, усмехаясь, будто гордый папочка.

Мы наблюдали, как краб постепенно перестает плясать, а затем и вовсе двигаться. Потягун нежно обернул свой усик-антенну вокруг краба и потянул его к своему лежбищу, ямке, которую он выкопал в песке за большим камнем.

Это был смертельный кукольный театр, темная пьеса Кабуки, где в главных ролях были беззащитная жертва и микроспрут. Был ли это знак, метафора к нашей дилемме? Одно живое существо съедено другим? Это была сама суть природы, выраженная в поединке когтей и зубов, и я не мог перестать думать о том, могла ли история Blue Ribbon и Ковбоя с Восточного берега принять подобный оборот.

Остаток вечера мы провели, сидя у Джонсона на кухне и изучая письмо от его осведомителя с Лонг-Айленда. Он читал его вслух, затем я читал его молча, а потом мы спорили, что же делать.

– Поезжай в Японию, – сказал Джонсон.

– Что?

– Тебе надо ехать, – сказал он. – Рассказать о всей той работе, которую мы проделали. Потребовать соблюдать твои права. Добить уже этого Ковбоя раз и навсегда. Если он начнет продавать кроссовки для бега, если он действительно в это впишется, его невозможно будет остановить. Либо мы обозначим границы сейчас, либо все кончено.

– Я только что вернулся из Японии, – сказал я, – и у меня нет денег ехать туда снова. – Я вкладывал все свои сбережения в свою компанию Blue Ribbon и, вероятно, не смогу попросить Уоллеса о новом кредите. Эта мысль меня расстроила. А еще у меня совершенно не было времени. В конторе давали две недели отпуска в год – если ты не использовал их для службы в запасе, что я и делал. А для служащих запаса давали одну дополнительную неделю, которую я уже тоже использовал.

В довершение всего, сказал я Джонсону, что «в этом нет никакого смысла. Отношения Восточного Ковбоя с Onitsuka сожрали меня».

Неубиваемый Джонсон в ответ на это извлек свою пишущую машинку, ту самую, которую он использовал, чтоб доставать меня письмами, и начал строчить записки, идеи, которые мне нужно было превратить в манифест и доставить топ-менеджерам Onitsuka. В то время как Потягун приканчивал своего краба, мы дожевали пиццу и разошлись глубоко за полночь.

Вернувшись в Орегон на следующий день, я отправился сразу к офис-менеджеру

Price Waterhouse.

«Я беру две недели отпуска, – заявил я, – и прямо сейчас».

Он выглянул из-за бумаг, которыми был завален его стол, и посмотрел на меня бесконечно долгим взглядом. Я подумал, что вот сейчас меня и уволят. Тут же и на месте. Но вместо этого он прочистил горло и промычал что-то… очень странное. Я не могу воспроизвести каждое слово, но, казалось, что он решил… из-за моей нервности и эмоциональности… что у меня случилось что-то серьезное.

Я притормозил и начал было рассказывать, что то, что он мог подумать, – это не совсем так, но вовремя заткнулся. Пусть думает что угодно, самое главное, что он дает мне отпуск. Пробежав пальцами сквозь редеющие волосы, он вздохнул и добавил: «Езжайте. Удачи. Пусть все разрешится».

Я купил авиабилет в кредит. У меня было 12 месяцев, чтобы этот кредит погасить. И, в отличие от моего предыдущего визита в Японию, на этот раз я послал телеграмму перед отъездом. В ней я сообщал директорам Onitsuka, что я еду и хочу встретиться. Они ответили мне телеграммой, в которой было сказано: приезжайте.

Но еще в телеграмме директоров компании говорилось, что встречаться я буду не с Моримото. Он то ли уволился, то ли умер. У нас новый менеджер по экспорту, сообщала телеграмма. Его фамилия Китами.

Кисикан. Японский аналог дежавю. И вот снова я садился в самолет, летящий в Японию. И снова я перечитывал и заучивал отрывки из книги «Как вести бизнес с японцами».

И вот снова я еду на поезде в Кобе, заезжаю в гостиницу в Ньюпорте, заселяюсь в комнату. Почти сразу после этого я прыгнул в такси и погнал в офис Onitsuka. Я рассчитывал на то, что мы снова окажемся в старой переговорной, но нет, они все переделали с того момента, когда я был здесь в последний раз. У нас новая переговорная, сказали мне в компании. Более просторная, удобная и современная. С кожаными креслами вместо старых, обитых тканью, и с гораздо более длинным столом. Более впечатляющая, но менее знакомая.

Я почувствовал себя дезориентированным и напуганным. Это как готовиться к встрече в Орегоне, а в последний момент узнать, что ее перенесли в Мемориальный Колизей Лос-Анджелеса.

В новую переговорную зашел человек и протянул мне руку. Это и был Китами.

Его черные ботинки