Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

Прямо на следующее утро он заявился в магазин Джонсона и объявил, что он – новый босс.

– Новый – что? – спросил Джонсон.

– Меня наняли, чтобы я вас заменил, когда вы уедете на восток, – сказал Борк.

– Когда я уеду – куда? – выдавил Джонсон, снимая с рычага телефонную трубку.

Я не очень хорошо справился с тем разговором. Сказал Джонсону, мол, чувак, ха-ха, а я только собирался тебе звонить.

Я сказал, что мне дико жаль, что он узнал обо всем таким идиотским способом, и объяснил, что мне пришлось соврать в офисе Onitsuka и объявить, что у нас уже есть офис на Восточном побережье. В общем, нормально мы вляпались.

Кроссовки скоро уже поплывут огромной партией в Нью-Йорк, и никто, кроме Джонсона, не справится с тем, чтобы их принять и открыть офис. Судьба Blue Ribbon была в его руках.

Джонсон был как громом поражен. Затем пришел в ярость. Затем испугался. Все в течение где-то одной минуты. Так что мне пришлось снова прыгать в самолет и лететь к нему, в его магазин.

Да не хочет он жить на Восточном побережье, говорил Джонсон. Он любит Калифорнию. Он в Калифорнии всю жизнь прожил. Он здесь мог весь год бегать, а бег, насколько я знал, был всей его жизнью. Ну и как же он будет бегать на востоке, там же такая холодища зимой?

Мне уже казалось, что этот диалог будет продолжаться бесконечно.

Потом в один миг его тон поменялся. Мы стояли посреди его магазина, его кроссовочного рая, и еле слышно он признал, что сейчас переломный момент для Blue Ribbon, компании, в которую он уже столько сил вложил, финансово, эмоционально, духовно. Он понял, что больше некому было открывать офис на Восточном побережье. Я держал рот на замке и ждал. И ждал.

– О’кей, – сказал он наконец. – Я поеду.

– Здорово. Это действительно здорово. Потрясающе. Спасибо тебе.

– Но куда.

– Что куда?

– Куда ты хочешь, чтобы я поехал?

– А. Да. Ну… Куда угодно на Восточное побережье, где есть порт. Только не езди в Портленд, штат Мейн.

– Почему?

– Компания с офисами в двух разных Портлендах? Это окончательно смутит японцев.

Мы еще немного пошептались и решили, что Нью-Йорк и Бостон будут самыми логичными вариантами. Особенно Бостон.

– Именно отсюда приходит большая часть наших заказов, – заметил один из нас.

– О’кей, – сказал Джонсон, – Бостон, встречай.

Я протянул ему пачку брошюр о Бостоне.

Он спросил, как так получилось, что они были у меня с собой? И я ответил, что не сомневался, что он примет правильное решение.

Он рассмеялся. Его прощение и хорошие качества, которые я в нем увидел, наполнили меня благодарностью и новой любовью к людям. И, похоже, большей лояльностью к ним. Я пожалел о том, как обращался с ним раньше. Обо всех этих неотвеченных письмах. Есть командные игроки, есть суперпреданные люди, думал я, и есть Джонсон.

А затем он стал угрожать мне уволиться. В письмах, конечно же. «Я считаю себя в некотором смысле ответственным за наш успех в последнее время, – писал он. – И за любой успех, который у компании будет, по крайней мере, в ближайшие два года».

Таким образом, он ставил мне ультиматум из двух частей:

1. Сделать его полным партнером в Blue Ribbon.

2. Поднять его зарплату до 6 сотен в месяц, плюс отдавать треть со всех прибылей со всех проданных кроссовок после первых 6 тысяч пар.

Или, писал он, я говорю тебе – до свидания.

Я позвонил Бауэрману и рассказал, что наш Штатный сотрудник Номер Один поднял бунт. Бауэрман молча выслушал, посмотрел на проблему с разных точек зрения, взвесил все за и против, затем вынес вердикт, смысл которого сводился к следующему: да кому он нужен? Никому.

Я понимал, что Джонсон нужен мне.

Может быть, есть какой-то другой способ, некий срединный путь, который бы позволил договориться с Джонсоном, не давая ему долю в компании. Мы обсуждали это в более широкой перспективе, и математика просто не сходилась. Ни Бауэрман, ни я не хотели отдавать ни кусочка наших долей, поэтому ультиматум Джонсона, даже если бы я и хотел его принять, никак не мог быть претворен в жизнь.

Я полетел в Паоло Альто, где Джонсон навещал своих родителей, и попросил встретиться и поговорить. Джонсон сказал, что хочет, чтобы его отец, Оуэн, присоединился к нам.

Мы встретились в офисе Оуэна, и я был поражен сходством отца и сына. Они выглядели одинаково, их голоса были одинаковыми, и даже многие мелкие жесты у них были похожи. На этом, однако, их сходство заканчивалось. C самого начала Оуэн был таким громким и агрессивным, что я ясно понял, кто подстрекал Джонсона к бунту.

Оуэн был продажником по призванию. Он продавал оборудование для звукозаписи и был чертовски хорош в этом деле. Для него, как и для большинства продажников, жизнь была одной большой торговлей, процессом, которым он наслаждался. Другими словами, он был моей полной противоположностью. Ну вот, приехали, подумал я. Очередная битва с законченным торгашом. Да кончится это когда-нибудь?

Оуэн начал с перечисления всего, что его сын сделал для Blue Ribbon. Он настаивал на том, что его сын – главная причина, по которой Blue Ribbon все еще существует. Я кивал, позволяя ему высказаться, и вовсю сопротивлялся желанию посмотреть в глаза младшему Джонсону, который примостился в сторонке. Мне было интересно, репетировали ли они это все так же, как мы с Джонсоном репетировали переговоры перед моей последней поездкой в Японию.

Когда Оуэн закончил, когда он высказал все, привел мне неопровержимые факты, удостоверяющие, что его сын должен быть полным партнером в Blue Ribbon, я прочистил горло и подтвердил, что Джонсон был нашей движущей силой, что его работа была жизненно важна и неоценима. Но затем я их огорошил. «Правда состоит в том, что у нас 40 тысяч долларов долга крутится в продажах, и еще больше мы должны банку, так что здесь просто нечего делить, ребята. Мы делим пирог, которого еще нет».

Более того, я рассказал Оуэну, что Бауэрман не захотел делиться своей долей, и поэтому я не могу продать ничего из своей. Если я это сделаю, то я потеряю контрольный пакет компании, которую создал. Это невозможно.

Я сделал ответное предложение. Предложил поднять Джонсону зарплату на 50 долларов. Оуэн посмотрел на меня в упор. Это был яростный, тяжелый взгляд, выработанный чередой многих тяжелых сделок. Он ждал, что я сломаюсь, подниму ставки, но впервые в жизни